Еще раз бросил взгляд на безжизненное тело. Если в этом сибарите с расстегнутой ширинкой осталась хоть одна капелька жизни, Ромкин напалм его поднимет, а нет — можно… На этой неоконченой мысли мистагог вытащил руку из-под недососкового рыльца и помазал новоявленной живой водой посиневшие губы любвеобильного номарха.

А вот дальше…

Такого он не видел даже в американских страшилках о восставших мертвецах.

Нилов восстал из лежачего положения так, что плечом едва не снес Платону голову.

— Мм-мя, — промурчал он, облизывая губы.

— И се… человек?! — то ли спросил, то ли подтвердил Онилин, поворачиваясь в сторону ученика.

Вместо ответа переполненный соками Роман жирно, как заправский тинейджер, сплюнул на пол. Знали бы тины, чем плюется его воспитанник, — ни одна капля с его губ не долетела бы до земли.

Тем временем Нилов, все еще путаясь в конечностях, попытался встать. Нет, уж, ни ставить в известность этого нимфоклептомана о его новом статусе — дваждырожденного, — ни выслушивать его дурацкие вопросы, и тем более благодарности, Платон не собирался.

Поэтому он просто взял за локоть все еще источающего драгоценный эликсир недососка и спешно, пока не очухался любвеобильный номарх, выпроводил его из туалета.

Душа его плясала, тело пело, он даже чмокнул все еще не пришедшего в себя ученика прямо в кисель его рыльца и тут же почувствовал на себе источаемую им силу.

Вот бы на чем халяву замешивать, подумал он, приходя во все большее оживление, но нет, он что, животное какое, чтобы на «Вискас» падать! — и сплюнул, да-да, все до последней капельки… ну, быть может, только самая маленькая, малюсенькая, о-оо!

…И чего он злится на него. Ведь какой ласковый, какой веснушчатый, умный, находчивый, трудолюбивый, послушный и…

Очнулся Платон только в зале. Рядом, победно раздавая направо и налево улыбки, гордо выкатив грудь, сидел его недососок. И ведь так восседал паршивец, словно бы не он, Платон Онилин, — мастер церемоний, а протеже его — ооцит невысиженный — и есть тайный рулевой Больших Овулярий.

«Рулевой Овулярий, — мысленно произнес Платон, стараясь не впадать в панику от еще одного деления проэтического вируса. — Неужели и его умаслило сосало сальное?» — Платон, мыча в зубы, мотнул головой — жалко, пропустил что-то важное, — зудящая мысль наконец-то наткнулась на стоящего за трибуной Нетупа.

Теперь он понял, от чего очнулся: от бурных и продолжительных… аплодисментов.

По неясной Платону причине зал приветствовал докладчика с неподобающей уважаемому собранию эмоциональностью. А тот, приняв очередную порцию признания, вновь принимался корчить то смешные, то злобные рожицы, при этом не забывая бросать быстрые оценивающие взгляды в ложу арканархов.

… — То-то же, я простой служащий, — наконец-то дошел до Платона смысл произносимого Нетупом. — И отдаю в этом отчет. А остальные — щеки дуют. А за щеками у них что, видели? Думаете, там бразды невидного правления?

Вперив в зал ораторский взгляд, докладчик выждал некоторое время, а затем самолично ответил на свой вопрос:

— Ошибаетесь, там просто слюни. А «бразды неснимаемы», вот они, — сказал Нетуп и ловким жестом вынул изо рта металлический штырь с кольцами.

Мгновенно установившуюся в зале тишину прорезало неожиданное шипение. Оно раздавалось из ложи, где сидел старший расклад тайных начал. Признаться, было на что шипеть мастерам баланса и строителям горы. До выходки Нетупа считалось, что из живого локапалы извлечь бразды невозможно.

— Да я сейчас, сейчас, я только продемонстрировать, — пытаясь вернуть бразды в рот, увещевал он кого-то невидимого из ложи.

— Черт, как же они вставляются?

Вместо ответа скрытый за портьерой визави докладчика, которого Нетуп, имея на то право принимающего клоуна, обозвал чертом, бросил ему сверкнувший в луче софита предмет. Это был обыкновенный ключик, по форме напоминающий портфельный. Нетуп подобрал его и, присев за трибуну, привел себя в порядок, а точнее, в рабочее состояние локапалы северо-восточного локуса.

Наделенного полномочиями и браздами.

Он встал за трибуну, отпил глоток воды и, с почтением воздев очи к ложе арканархов, застыл в выжидательном молчании.

Через какое-то время занавеска снова колыхнулась, и Нетуп, согласно кивнув головой в сторону невидимого дирижера, перешел ко второй части доклада.

А послушать его стоило.

И не потому, что нечто путное говорил Нетуп принимающей стороны, просто давненько не стояла нога церемониарха на почве северо-восточного локуса.