Машину оставили внизу и начали подниматься на этот островок тишины по каменной лестнице. На ступеньках сидели улитки, грелись ящерицы. Греются они и на камнях Алупкинского дворца, усиливая вокруг него романтическое настроение. И здесь, на кладбище, их было много. Мы не спеша поднялись и начали поиск. В кустах и среди кипарисов — старые надгробия, надколотые, разбитые, некоторые и вовсе повалены. Полное запустение. Дорожки перекрыты зеленой лиственной массой кустов. Мы решили найти надгробие Ирины Долгорукой (так ее звали), погибшей от любви. С громким шелестом прополз в зарослях желтопузик. Потом Дина приметила маленькую змейку медянку. Встреча с ней не очень приятна. Мы начали соблюдать осторожность в этой зеленой густоте.

Дина первой отыскала могилу.

— Я, кажется, нашла!.. — крикнула Дина.

Мы продрались сквозь заросли на ее голос. Лежала небольшая плита. Выбит крест, надпись: «Ирина Васильевна Долгорукая. 1879—1917». Значит, ей исполнилось тридцать восемь лет, когда она покончила с собой. Надгробие было схвачено большим кустом шиповника.

— Может быть, это был когда-то розовый куст, — сказала Дина, касаясь шиповника. — Пока вот не одичал.

— И, может быть, это цвела роза «графиня Воронцова»?.. — подумал я вслух.

Мы еще немного постояли — Дина, Валерий и я. Отвели ветки шиповника, чтобы Вика смогла сфотографировать надгробие. Потом выбрались на открытое место. Ярко горел солнечный день. Отсюда, сверху, открывалась широкая панорама на южный берег. Валерий показал на большую оливковую рощу, за которой массивно темнел дворец Феликса Юсупова. Тот самый, кореизский, который Вика уже фотографировала с другой точки в самом Кореизе и из которого Юсупов отбыл на военном корабле в эмиграцию в Париж, где, мы полагаем, неоднократно виделся с дочерью Софьи.

В доме на Молчановке, в гостиной, где рояль, где хрустальная ваза из дома Верзилиных, из Пятигорска, где скрипка на столике у окна, где на диване раскрытая книга Байрона на английском языке, стоят вплотную два портрета. Один — только что вынут из ампирной рамы, снят со стены; второй — это создается копия с первого.

Перед портретами — тоже на обычном, не интерьерном стуле — сидит Вильям Константинович Куинджи. В детстве ребята прозвали его Персом: может быть, ребятам показалось, что лицо у него несколько восточное.

В руке у Вильяма Константиновича тонкая колонковая кисточка. Он берет ею каплю льняного масла, берет краску. Краски выдавлены на кусок плексигласа. Льняное масло — растворитель — стоит рядом в пузырьке. Внимательно взглянув на подлинный портрет, наносит мазок на портрете, который пишет, копирует. Мазок наносит едва заметный. Еще одно такое движение кисточкой — масло, краска, мазок. Когда близко вглядывается в подлинник, надевает очки.

Потом откидывается на спинку стула, отстраняется, снимает очки и смотрит на оба полотна — сравнивает. И вновь в ход идет тонкая кисточка. Меняет тонкую кисточку на широкую, уже с другой краской. Работает ею уже совсем на другом месте полотна, и в другом цвете.

Вновь взгляд на подлинник, вновь тонкой кисточкой — тонкие, прозрачные, почти льняные, почти тающие мазки. Иногда уголком тряпки или просто пальцем одним, другим снимает нанесенный мазок.

Когда Вильям Константинович в очках, он напоминает мне Василия Андреевича Тропинина, каким я себе Тропинина представляю. Может быть, Тропинин, когда работал, писал Пушкина, тоже снимал и надевал очки. Карьеры Вильям Константинович не делает, как не делал ее и Тропинин. Вильям Константинович не член Союза художников, но он художник. Настоящий. И предан он своей теме. Навсегда.

Лермонтов оставил томик Байрона на диване. Обычно в это время он занимался музыкой. Звуки скрипки все энергичнее проникали в глубины дома. Младший поэт играет свое настроение, свою молодость — он у начала большого пути, но этого еще не осознает: учится просто в пансионе. Так здесь было когда-то по вечерам.

И сейчас предвечерние часы. Сквозь открытую форточку задувает предвечерний зимний ветер — колышет белые с синим верхом занавеси. Колышет синие шнуры и кисти. В доме хорошо натоплено. В гостиной приятно пахнет свежей живописью.

Я сижу у бокового окна, выходящего в ту часть двора, где калитка со стороны Молчановки. Вижу, как «у Лермонтова во дворе» ребята лепят из последнего мартовского снега снежную бабу.

Звуки лермонтовской скрипки. Старый деревянный дом, чуткий, как скрипка… Скрипка лежит рядом со мной на столе. Мне кажется, что звуки ее слышит и художник Куинджи, поглощенный работой. Слышит, конечно, и бабушка Лермонтова Елизавета Алексеевна: она сейчас перед нами — передо мной и перед Куинджи. Ее портрет, вынутый из рамы: Куинджи делает копию с портрета для музея в Тарханах. А это очередной день, который мы проводим в гостиной. К вечеру поток посетителей уменьшается и работается Куинджи спокойно.