Дни хотя и весенние уже, но неяркие еще, близко-зимние. Так, что даже днем, при дневном свете, не очень-то поработаешь: темно.

Вильям Константинович уже много лет занимается копированием картин, как самого Лермонтова, так и портретов его близких, выполненных неизвестными художниками. Лермонтов — это поэт, которому Вильям Константинович служит. Сделал копию с картины «Черкес», которую Лермонтов написал по памяти, как образ горца, будучи в Гродненском гусарском полку. Потом Вильям Константинович написал копию с «Крестовой горы». Картину Лермонтов подарил В. Ф. Одоевскому, когда заехал к нему попрощаться в 1841 году. А Вильям Константинович сделал копию для музея в Пятигорске. Занимался он полотном «Развалины близ селения Караагач в Кахетии», где на вершине скалы — «замок царицы Тамары». Следующая картина, над которой работали Куинджи — «Башня в Сиони». Сделал копию с портрета Лермонтова, где он в детском возрасте в красной курточке.

— У меня мечта, — говорит Куинджи. — Написать портрет Лермонтова. Свой.

— Сколько к этому готовитесь?

— Все долгие годы.

— Никак не решитесь?

— Никак.

— Писать будете в какой манере?

— В старинной, лессировками. Цвет по цвету.

Я уже знаю от Куинджи — портрет бабушки написан на лессировках, цвет по цвету: тонкий слой прозрачной краски наносится на уже высохшие места картины. Легкость, прозрачность. Портрет бабушки писал профессиональный художник. Краски — умбра (коричневая), сиена натуральная (она светло-коричневая) и жженая (она красноватая). Сиена и умбра шли на этом портрете как краски для подмалевка. Потом — охра желтая, светлая и охра золотистая (она потемнее). Кармин и киноварь — красные краски. Зелень земляная и зелень изумрудная. Ультрамарин. В общем, тюбиков десять. И пузырек льняного масла. Как и писали в старину.

— Лермонтов писал на маковом масле. Утверждать не могу, но предполагаю. В древности изографы, как разжижитель, использовали желток. Желтковая темпера очень стойкая. Русская иконопись на желтковых разжижителях. А расчистка большинства произведений древнерусской живописи со скальпелем в руке подобна археологическим раскопкам. Если бы не уничтожались верхние слои, а все их удавалось бы сохранить, ну, слой за слоем, на каких-нибудь холстах или досках — как давно еще мечтал академик Грабарь, — то мы видели бы последовательность всех напластований, изображений.

Рассказывал Куинджи о киноварных буквах, лежащих на золоте, о воздушных ярких плавях. О красочных пигментах и густых пленках олифы.

Я с удовольствием слушаю Куинджи. И прихожу сюда, чтобы слушать его. Задавать вопросы.

Вильям Константинович занимался реставрационными работами: восстанавливал старинную живопись в соборе, в Новочеркасске. Но главное — он долго жил и работал в Тарханах и вынужден был уехать, вернуться в Новочеркасск из-за болезни матери. Он мог так показывать Тарханы, как никто другой.

Сотрудница пятигорского музея Александра Николаевна Коваленко рассказывала мне, что когда впервые приехала из Пятигорска в Тарханы (было это поздним вечером) и что когда Куинджи вывел ее на дорогу — ночную, пустынную — и только сказал: по этой дороге привезли в Тарханы гроб с телом Лермонтова…

— И вот, поверьте, — говорила Александра Николаевна. — До сих пор не могу забыть дорогу, простую фразу Вильяма Константиновича. И не могу забыть, что при этом Куинджи обратил внимание — в тарханском доме, в окне, отражался свет единственного фонаря, и получалось, будто бы в доме светилось одно-единственное ночное окно.

Куинджи сперва на велосипеде, а потом на мотороллере проехал всеми кавказскими маршрутами Лермонтова. Нашел точки, с которых Лермонтов писал свои полотна.

— Лермонтов писал настроение, — говорит Вильям Константинович. — Часто не стремился выписывать передний план. И передний план выглядел любительским. Помните полотно «Башня в Сиони»? На переднем плане большие камни: справа — два, особенно больших, слева — девять.

Я сознался, что так подробно картины Лермонтова, конечно, не помню. Или, если быть честным, не знаю.

В гостиной появляется большая группа посетителей. Вильям Константинович вставляет бабушку на место, в раму, чтобы посетители смогли бы картину разглядеть и выслушать объяснения своего экскурсовода, который приехал вместе с группой.

Тем временем у нас с Куинджи и начинаются особенно продолжительные разговоры по поводу живописи, прежде всего Лермонтова. В одну из таких пауз я сбегал наверх к Светлане Андреевне, принес альбом с рисунками Лермонтова, и теперь мы уже «беседовали по альбому». Между прочим, доску на почтово-ямщицкой станции в Новочеркасске, которая оповещает, что здесь останавливались Пушкин и Лермонтов, тоже делал Куинджи. Сейчас в Новочеркасске он закончил изыскания, касающиеся дома генерала Хомутова, у которого, проезжая на Кавказ, Лермонтов тоже останавливался. Генерал Михаил Григорьевич Хомутов, участник Отечественной войны 1812 года, позднее — наказной атаман Войска Донского, был хорошо знаком и с Жуковским, и с Пушкиным, и с Вяземским, и с генералом Ермоловым. Вильям Константинович в Москве по архивным материалам вычислил место, где стоял дом генерала Хомутова, и теперь, с согласия городских властей Новочеркасска, тоже сделает мемориальную доску.

Лермонтовский альбом раскрыт на картине «Башня в Сиони».

— Видите на переднем плане огромные камни, как я вам говорил — два их. Они несколько декоративны. И даже так — не профессионально написаны. И слева камни. Тоже написаны декоративно. Дело в том, что все они для Лермонтова не имели значения. Для него важна была перспектива. Все — высокое, подоблачное, заоблачное.

— Воздушные плави.

— Да. Синеющее, зеленеющее, зовуще-сверкающее. Свет и тень. Я как раз стоял на этой точке, откуда он писал. Нашел эту точку. Камней давно нет, а перспектива, заоблачность — все осталось. Все, что он хотел нам показать и оставить, — все это вечное и осталось. Вы понимаете? А камни у дороги… Что камни… сегодня они есть, а потом их нет. Дорога их и разрушит. Точку этой картины я обнаружил во дворе одного жителя Сиони. Собака у него была. Кавказская овчарка. Попал я во двор, когда хозяина не было дома. Собака во двор пустила, а потом никак не выпускала. Когда уже подружился и с собакой, и с хозяином, то оказалось, что и собаку, и хозяина звали одинаково — Георгиями. Ну еще он называл ее для краткости — Гиго. Я потом с этой семьей переписывался, такая у нас возникла дружба. Теперь взгляните на это полотно. Какие снега! Какая мощь, белизна! Вот уж подоблачность, заоблачность. На вершине каменный крест, различаете? Он едва заметен. «Вид горы Крестовой». Реставрирована была таким большим мастером, как художник Корин.