Тропинин писал портрет. Пушкин сидел у столика в типично московской принадлежности — халате. Ворот белой домашней рубашки раскрыт, повязан небрежно галстук-шарф. На большом пальце правой руки — любимый сердоликовый перстень.

Москвичи люди нараспашку, говорил Белинский, истинные афиняне, только на русско-московский лад… Оттого-то… так много халатов…

Для Пушкина это была замечательная московская лень на Ленивке. Закусывали с осетриной и вязигой, кулебякой, говяжьими почками в соусе с луком, отварным рубцом с хреном и уксусом. Заливными орехами. Пили по рюмочке, другой. Выкуривалась длинная ленивая трубка, головка которой покоилась на полу, на тарелочке. Потом Пушкин занимал место у маленького стола, правая рука с талисманом — на столе, и — неспешащая, на русско-московский лад, беседа.

Художник рассказывал, как он юношей копировал лубки, переводил рисунки для вышивок бисером и шелком, придумывал торты и пироги в виде сказочных замков и башен с флагами да с флюгерами. Делал беседки из вафель и печенья, скульптуры из цукатов и глазурованных фруктов. Рассказывал про московские базары, ярмарки, бани, которые охотно посещал, про всякие торги, купеческие свадьбы, постные грибные рынки, голубиные праздники, щеголей-извозчиков. Про Замоскворечье.

Пушкин слушал, смеялся и забывал, что «сидит для портрета».

Тропинин работал, писал Пушкина сам тоже в халате, с палитрой в руке, в очках, грузноватый, спокойный, в окружении весело перекликающихся птиц и пушистых гераней. Художник, остро чувствовавший Москву, и не просто Москву, а Москву-матушку.

С каждым посещением Тропинина Пушкин узнавал новое об этом скромном человеке, лишенном суеты как в жизни, так и в творчестве. Узнавал, как Тропинин писал атаманов казачьих войск — участников русско-турецкой войны. Как задумал портрет атамана Платова, и что вообще он пишет портреты воинов двенадцатого года, живущих в Москве. Некоторые из портретов, начатые или законченные, висели по стенам. И что собирается писать воинов всю жизнь. И как усвоил на всю жизнь и свое рабочее платье — халат.

Писал Василий Андреевич Пушкина в праздничные для Пушкина дни: поэт вернулся в Москву из ссылки в Михайловское. И Москва завертела, закружила. Он был «на розах», едва «поспевал жить». И на Ленивке приятно отдыхал от веселых молодых обедов, ужинов, встреч. Часто — «при толках виста и бостона». Его зазывали и в Немецкую слободу, и в Замоскворечье, и во всевозможные литературные салоны. Молодежь надеялась на него, что он «оживит русскую словесность», требовала этого: словесность «еще допускала в те годы движение мысли, обмен мнениями». Его называли «миллионом». Это один адъюнкт греческой словесности, подскочив к нему, воскликнул:

— Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, я единица, а посмотрю на вас и покажусь себе миллионом. Вот вы кто!

Все захохотали и закричали:

— Миллион! Миллион!

Пушкин рассказал об этом Тропинину, и теперь смеялся Тропинин. А Пушкин сидел и наслаждался пением птиц, русско-московской беседой с Василием Андреевичем и памятью двенадцатого года.

В окна квартиры Тропинина — видна Москва в простоте и несановности. Рядом был Кремль-владыка, капитолий Москвы, древний дом царей.

«Древнее Московское царство, — сказал Белинский о Москве, — которое осталось верным своему стремлению к семейному удобству…»

Дальше начинаются правда и неправда вокруг тропининского портрета Пушкина. Начинаются его приключения.

Авдотья Петровна Елагина, племянница Жуковского, женщина одаренная, с тонким музыкальным и художественным вкусом, прекрасно рисовала и по просьбе Соболевского должна была создать небольшую копию — дорожный вариант. Иван Киреевский, сын Елагиной от первого брака, писал Соболевскому: «Матушка велела тебе сказать, что Пушкина получишь скоро, ибо он почти сух». И Соболевский, уезжая в 1828-м в «чужие край», увез с собой уменьшенную копию тропининского портрета, «сделанную нарочно на сей предмет Авдотьей Петровною», для того «чтобы иметь возможность возить оную с собою за границей». Эта небольшая дорожная копия хранится теперь в музее Пушкина на Кропоткинской улице в Москве.

А дальше? Дальше… Сергей Александрович Соболевский, перед отъездом, самое дорогое, что у него было — портрет Пушкина и уникальную библиотеку, оставил на сохранение Авдотье Петровне Елагиной и ее сыновьям Ивану и Петру Киреевским.

Через пять лет, по возвращении Соболевского, выяснилось, как вспоминает он сам: «В великолепной рамке был уже не подлинный портрет, а скверная копия с оного, которую я и бросил в окно…» В окно елагинского дома у Красных ворот, в тупичке за церковью Трех святителей.

«Скверная копия» не исчезла, не пропала. Ее подобрали, и она вновь очутилась у Елагиных.

Как же произошла подмена? У Ивана Киреевского многие брали портрет для копирования. Может быть, кто-то и возвратил только копию.

А подлинный портрет кисти Тропинина? Каким-то неизвестным путем, спустя многие годы, попал к «…меняле Волкову, имевшему тогда свой магазин на Волконке, как раз против того места, где начинается Ленивка, — в трех шагах от квартиры Тропинина».

А дальше? Дальше…