Джона всего передернуло от отвращения. Швейцар вытер рот несвежей белой перчаткой и продолжил признание:

– Отсидел я свои шесть лет за якобы изнасилование, а на самом деле никакого насилия не было. Она сама, сучка длинноногая, юбку сняла у меня в кабинете, ей нужно было сдать тест, а она тупая, как все блондинки, зато между ног у неё была такая узенькая щелочка, такая сладкая щелочка, - швейцар снова вытер слюни, в глазах его стояли слезы.

– И вот мне шестьдесят лет, - закончил свою исповедь адмирал шутовского флота, - от меня ушла жена, мне запретили заниматься преподавательской деятельностью, лишили пенсии, забрали у меня всё... Помните, как у Фицджеральда: "Богатые - это другие".

Тяжелая печать страданий исказила большое лицо в морщинках и алкогольных венозных паучках. У Джона шевельнулось в душе некое чувство, похожее на сострадание.

– Даже здесь у меня самая унизительная должность младшего швейцара. А вон та морда - старший.
– Старик кивнул на долговязого своего напарника, стоявшего неподалеку от них и все прислушавшегося к разговору, наконец, поняв, что его подчиненный не выполняет обязанности, а попросту болтает с посторонним, долговязый бесцеремонно подошел и сделал старику обидное замечание.

Старик встряхнул всеми своими аксельбантами, сверкнул галунами, вцепился в ручку двери, будто его сейчас хватит удар. Но нет, едва подошли посетители, старик довольно резво отворил перед ними дверь и почтительно поклонился, принимая чаевые. На Джона он уже не смотрел, выказывая к нему такое же равнодушие, как к любому стоящему столбу.

В тот вечер Джон Кейн сильно напился в баре "Зебрийски поинт", подрался с каким-то типом так, что их - его и типа - забрали в полицейский участок. Хорошо, у него хватило рассудка не драться с полицейскими. А вот у типа не хватило, и ему вломили по первое число.

Джон отсидел ночь в обезьяннике, утром его выпнули, вручив повестку в суд. Вдогонку предупредили, что за неявку к судье к провинившемуся будут применены крутые меры.

Пару дней спустя он предстал перед судьёй. Седые курчавые волосы и цвет кожи делали судью похожим на старого продавца из Гарлема, у которого Джон когда-то купил пишущую машинку. Как давно это было, вздохнул Джон. С тех пор он уже купил себе новую - айбиэмовскую, с памятью...

Судья приговорил его к штрафу в 500 долларов и сказал, что подсудимый еще легко отделался. Типу, с которым Джон подрался, светит два года тюрьмы.

Джон Кейн обналичил чек, полученный из редакции "Нью-Йоркера", и заплатил штраф. Вот так, горько посетовал Джон, Бог дал, Бог взял. Всё правильно: "Богатые - это другие".

Джулия почувствовала, что с мужем не все в порядке. Он с ней почти не разговаривал, а если отвечал, то неохотно и сквозь зубы. Как всякая женщина, Джулия любила ясность в отношениях. Она вообще любила выяснять отношения. Ей всегда казалось, что её недостаточно уважают и мало любят.

– О'кей, - сказал Джон, - ты сама напросилась. Тогда ответь мне на такой вопрос: кто такой Джаст Лестер Дорхэм?

– Кто?
– довольно натурально удивилась Джулия.

– Джаст Дорхэм, по прозвищу "Праведник", - со всем возможным сарказмом повторил Джон.

– Откуда тебе известно это имя?
– Джулия нахмурилась, занервничала.

– От одного адмирала в отставке...

– Я не знала, что ты вращаешься в столь высоком кругу.

– Ты мне зубки не заговаривай, отвечай на вопрос.

– Причем здесь прозвище? Он не уголовник какой-нибудь, мистер Дорхэм - порядочный, уважаемый человек.

– Ну, разумеется, таковым он представляется всем девушкам, которых водит в "Белую розу".

– На что ты намекаешь?!
– повысила голос Джулия и густо покраснела.

– На все сразу я намекаю!
– тоже гаркнул Джон.
– Отвечай, что ты делала с этим грязным типом в ресторане?!

Джону на секунду пришла в голову мысль, что он задает дурацкий вопрос. Что делают в ресторане, пришедшие туда люди? Разумеется - едят, пьют и танцуют. Но потом пришла трезвая мысль: главное - что они делают ПОСЛЕ ресторана.

– Он вовсе не грязный тип. Ты его совсем не знаешь. Это была деловая встреча.