– Au revoir!
– поклонился Джон принципиальному портье. [До свидания! (фр.)]

– Bonne chance, - ответил портье. [Желаю удачи (фр.)]

– Mersi bian... Allez, mon cher, - сказал Джон и повел мальчика к выходу. [Весьма благодарен... идемте, мой друг (фр.)]

У дверей мальчик оглянулся и выпустил в портье трескучую очередь.

Они вышли на горячую улицу, щурясь на яркое солнце.

– Ну, что ж, - сказал Джон, - прикорнешь на корте, там есть скамеечки...

– Да я, честное слово, уже не хочу спать.

– Ну, ладно, идем.

– Куда, дядя Джон?

– В американское консульство. Там, на корте, меня ждет друг ... Мы будем играть в теннис.

– А мне можно сыграть?

– Конечно...

Они пошли по авеню Шарля де Голля, которая тянется от Рыбацкого порта до чугунных кружев Дворца президента.

Джон старался приноровить ритм своей машистой поступи к мальчишеской шаркотне. Асфальт раскалился и неприятно проминался под подошвами. Такое впечатление, как будто ты идешь по шкуре гигантского животного, которое пока дремлет, но если проснется...

– Скажи, Оайе, на Кукаре бывали землетрясения?

– Я не помню. Но папа рассказывал, что однажды проснулся вулкан Бара-Бар...

Мальчик стал рассказывать, как дымил вулкан, как тряслась земля, бегали в страхе люди...

Джон машинально вставлял какие-то вопросы, чтобы словомельница мальчика не останавливалась, а сознанием привычно погрузился в свой писательский мир. Инцидент с портье исчерпан и забыт, продолжаем думать о своем. Среди толкотни мыслей и образов выперла довольная физиономия Питера Маршалла. "Убей меня трижды". Одного раза этому засранцу мало. Его надо убить трижды. Как это понимать? Так что ли? И не успел Джон одернуть себя, как тут же представил, даже не сам Джон, а вечно работающий в нем писательский перпетуум мобиле, как этот сволочной Маршалл идет по улице, такой же сомнамбула, как все творческие люди, не глядя ступает на перекресток и его тут же сбивает летящий на огромной скорости "понтиак". Тело Питера Маршалла взлетает в воздух, растерянные ноги мелькнули сверху, и бедняга, описав гиперболическую кривую, головой влетает в капот встречной ярко-красной "хонды". Но этого мало, отброшенное, исковерканное тело переезжает третья машина - серебристый "крайслер". Его убили трижды. Тут, конечно, не последнюю роль сыграли теннисные ассоциации...

Жуткий визг тормозов, мальчик дернул за руку дядю Джона. Дядя Джон очнулся, дико выпучил глаза. У него захолонуло сердце. Если бы не реакция Оайе, быть бы им сбитыми машиной, так внезапно появившейся из-за угла улицы Хеухео.

Перед ними стоял автомобиль, длинный как дирижабль. Непроницаемые траурные окна и цвет лимузина навевали ассоциации о катафалке. Джон вдруг врубился. Это был Президентский автомобиль - восемнадцатифутовый шестидверный "Роллс-ройс", сверкающий черным лаком.

Тонированное стекло в задней части автомобиля медленно опустилось, и Джон увидел столь же тонированное лицо президента Куакуйи. С минуту тот строго взирал на потерявшего дар речи американского писателя. Потом полные губы Куллала Манолу приоткрылись, обнажая в улыбке крупные белые зубы. В двух передних резцах сверкнули вставленные бриллианты.

– Джон Кейн, я полагаю?
– сказал президент Куакуйи на чистейшем оксфордском английском (придира-доктор остался бы доволен его произношением).

– Так точно, сэр, - почему-то по-военному ответил американский писатель, стесняясь своего американского выговора.

– Куда следуете с таким рассеянным видом?

– В американское консульство. В теннис, знаете ли, договорились с доктором сыграть...

– Это с каким же доктором?

– Его зовут Генри Уилсон, он из Великобритании.

– Хорошая страна. Я там учился.

Темная физиономия президента приобрела на миг вид,

какой бывает у человека, вспомнившего приятные моменты прошлого.

– Прошу вас, садитесь в машину. Я вас подвезу.

– Стоит ли беспокоиться?.. то есть... простите... Ну, хорошо.

– Вот и славно, - сверкнул бриллиантами Куллал Манолу.