Доктор участливо взглянул на писателя.

– Что с вами случилось там, на берегу? вы были бледны, как смерть.

– Сердце немного прихватило, - ответил Джон, нехотя.

– А мне показалось, что вас испугали те двое...

– Не-е-ет. Просто у меня сегодня день был слишком насыщенный событиями. Я уже отвык от такой нагрузки.

– Дорогой друг, есть такое прекрасное терапевтическое средство, - и вы знаете об этом не хуже меня - оно называется катарсис.

– А по церковному - исповедь... а по-простому: выскажись - и на душе легче станет.

– Да-да, вот в этом роде. Кому же как не другу раскрыть душу...

– А вы -друг?

– Полагаю, да.

– Я так и думал... Ну что ж... Это началось давно, когда все свои ресурсы - физические и интеллектуальные - я направил в одну точку: стать писателем. Я вам как-то рассказывал некоторые эпизоды из свой жизни. Теперь раскрою то, о чем раньше умалчивал.

Джон достал сигару, раскурил её и стал вспоминать вслух:

– Когда вышел номер "Нью-Йоркера" с моим рассказом, и я получил авторские экземпляры...

Глава 19

Когда вышел номер "Нью-Йоркера" с его рассказом, и он получил авторские экземпляры, молодой писатель положил один экземпляр в заветную папочку, а второй оставил у себя на столе для постоянного любования. Кейн ждал хоть какого-нибудь "общественного резонанса" на свое произведение, но проходили дни, недели, прошел месяц, а про него нигде не сказали ни слова - ни доброго, ни худого. Не похвалили, не обругали. Ни одна литературная собака не тявкнула в его сторону. Его просто не замечали, словно его вовсе нет на свете. Все повторялось, как с первым его рассказом.

Зато с маниакальной настойчивостью перетирали косточки одним и тем же фигурантам литературной тусовки. Что-то не хватало Джону преодолеть невидимый порог, подняться чуточку выше и попасть-таки наконец на сцену, где собрались знаменитости.

Что же ему не хватает? Может, таланта? Ерунда, он пишет неплохо, да что там - хорошо пишет. Тогда в чем дело?

Последней каплей, переполнившей его чашу терпения, стал неожиданный успех Джулии на поприще изобразительного искусства.

– Ты не поверишь, но я продала картину!
– почти закричала она ему в лицо, вся возбужденная, словно осталось снять бюстгальтер и трусики.

– Какую картину?
– не понял Джон.

Сегодня было воскресенье, редкий для него выходной день. Утром они сходили в методистскую церковь, как и полагается добрым гражданам, потом Джулия ушла по своим делам, а он, в приятном предвкушении длинного плодотворного дня, засел за эйбиэмовскую машинку. И вот жена пришла и сразу сбила его с настроя. Он попытался записать ускользающую фразу, но сделал опечатку, чертыхнулся и недовольно обернулся к Джулии.

– Очнись, чучело!
– вскричала жена.
– Я говорю, у меня купили картину. Мою картину!

– Меценат?
– нарочито лениво, с презрительным подтекстом, спросил муж.

– В том-то и дело, что нет! Совсем посторонний человек. Какой-то адвокат, богатый сукин сын... Зашел в галерею Дорхэма, я как раз там была, увидел мою картину - и сразу её купил. Угадай, сколько он отвалил бабла?

– Понятия не имею, - ответил Джон.
– Пятьсот долларов?

– Ха-ха-ха!
– истерически засмеялась Джулия.
– А пятьдесят тысяч не хочешь?

– А не слишком ли ты загнула, моя милая?

– В самый раз, мой милый, - передразнила она его.
– На-ка вот, полюбуйся.

Джулия поднесла к его глазам чек, где стояла умопомрачительная для Джона сумма - $ 50. 000 и вычурная подпись того урода адвоката.

У Джона потемнело в глазах. Он отвернулся к пишущей машинке, но она стала такая маленькая, что он не мог различить буквы на клавишах. Он ударил по ним почти наугад и напечатал слово "чукчело". Ударил еще и напечатал "чупчело". Потом поднапрягся и написал правильно слово, которым его оскорбила жена, - "чучело".

Тут он понял, что ведет себя глупо. У жены такая радость, а он поступает как сволочь - не радуется вместе с ней.

<