– Говорят, появилась акула-людоед...
– ответил бригадир, косясь одним глазом на выпирающий сосок Алисии, а другим - контролируя свое блюдо.
– А наш Мониту большой любитель сёрфинга. Вечернее купание опасно. Они как раз выходят на охоту.

– И большая акула?
– спросил месье Жалюзи.

– Просто громадная, - ответил бригадир.
– Вот такие челюсти!

И он широко раскинул громадные свои руки.

– Я даже знаю имя этой акулы, - усмехнулся пан Фунек.
– Её зовут Охам Дженкинс. Посмотрите, как он расправляется со стейком. Это же просто жутко такое видеть.

Все засмеялись. Потом шумно заулюлюкали, приветствуя знаменитого писателя, появившегося в сопровождении доктора. На веранду бара первым поднялся Джон Кейн. Почти целый день он сдерживался, чтобы не выказать никаких признаков американского превосходства. Но к вечеру не сдержался - и показал.

– Ого!
– воскликнула Алисия.
– Я много штук держала в руках, но такую первый раз вижу. Как её зовут?

– Меч-рыба, - ответил Джон Кейн, с напрягом, обеими руками, держа рыбину за хвост, но и то не удержал - воткнул длинный острый шип в деревянный пол веранды.
– Много дней я уже гонялся за такой... и вот наконец-то поймал. Около ста фунтов потянет.

– Это сколько будет в килограммах?
– полюбопытствовал бармен Бессонный.

Все стали в уме подсчитывать, переводя числа из англо-американской системы мер и весов в европейскую. Быстрее всех сообразил шустрый поляк.

– Сто фунтов равняется сорока килограммам, - ответил пан Фунек. Это был человек лет тридцати пяти, с типично славянской внешностью, с хриплым голосом, чрезвычайно обидчивый, как все поляки, из-за постоянно переживаемого чувства гордости за свою нацию, каковое чувство накладывалось на чувство этнической неполноценности.

– А в фунтах все-таки больше, - сказал бармен.

– Приглашаю всех сегодня на ужин в бар, - объявил Джон Кейн.
– Жан-Люк! Прими эту рыбину и приготовь её нам сегодня на ужин. Только меч не выбрасывайте...

– С вашего позволения, я повешу его в зале, - сказал Жан-Люк и кликнул поварят. Поварята прибежали с кухни и, с надрывом физических сил, уволокли меч-рыбу в подсобку.

Джон Кейн присел на высокую табуретку, устало положил руки на стойку.

– Вам как всегда?
– спросил Жан-Люк.
– Виски "Джони Уокер"?

– Нет, налей-ка мне сегодня водки. Какая у тебя есть?

– Stolichnaya vodka пойдет?

– О'кей. Сделай её с мятой и со льдом.

– Разумеется, со льдом.
– кивнул бармен.
– Что-нибудь съедите?

– Да. Принеси мне, пожалуйста, булочку с сыром, помидорами и каперсами.

Бармен повернул к себе раструб из надраенной латуни и гаркнул туда заказ писателя. Труба тянулась в кухню, как на корабле, обычно такая тянется в машинное отделения с капитанского мостика. Бармен был здесь капитаном, а его стойка - мостиком.

Жан-Люк улыбнулся Уилсону:

– А что закажет уважаемый доктор?

– Только банку "Гиннеса".

В бар зашли два западных туриста, одетые в пестрые рубашки-аллоха и трусы бермуды. Один был полный, рыхлый, другой - тощий и жилистый.

– What's up, dude?
– [Как дела, чувак? (англ.)] обратился к бармену толстый развязным тоном и стало ясно, что пришли американцы.

– Excellent, - [великолепно! (англ.)] приветливо ответил бартендер. Он всем отвечал приветливо, даже последним засранцам.