«Не могу я теперь спать спокойно, зная, что моя подопечная сходит с ума. Бери себя в руки, вспоминай кто ты и не смей терзаться муками совести, ибо все, кому мы делали гадости, безусловно это заслужили,» — выдает чертенок, пожимая покатыми плечиками.

В тишине слышу, как в сумке вибрирует телефон, звук которого я отключала во время работы в клубе, чтобы не отвлекал, да так и не удосужилась включить. Рассеянно смотрю на экран и высветившийся на нем номер Нестерова. Оказывается, после того, как я сбежала, он звонил трижды, но я не слышала.

Вот зачем он звонит? Переживает о том, как я добралась домой? Чувствует свою ответственность за мое благополучие? Какой смысл в разговорах, если он уже выбрал не меня? Если я не та, кто ему подходит? Если я лишь доставляю проблемы, а то, что происходит между нами, заставляет страдать обоих?

Сбрасываю звонок и добавляю номер Марка в черный список.

— Доволен? — угрюмо спрашиваю я у чертенка. — Теперь иди спи.

«Недоволен. Посмотри, во что ты превратилась? Твое положение сейчас гораздо хуже того, что было десять лет назад, когда мы с тобой только познакомились. А всё почему? Потому что ты внезапно решила умышленно причинять добро направо и налево, уподобившись благородному Нестерову, чтоб его в пекло! И теперь мучаешься из-за этого, вместо того чтобы, как раньше, предаваясь гедонизму и эгоизму, радоваться жизни».

Возвращаюсь на диван и прямо в платье забираюсь под плед.

— Это была дерьмовая жизнь, дружок.

«Но она же нравилась нам обоим? — удивляется он. — Поэтому я рано или поздно заставлю тебя к ней вернуться, хочешь ты того или нет. Вот увидишь, пройдет месяц, и ты снова будешь жить в свое удовольствие и плевать на всех с высокой колокольни».

Дотягиваюсь до флакончика с таблетками, в котором осталось всего три штуки. Кладу в рот одну капсулу, запивая остатками воды из полуторалитровой бутылки.

— Знаю. Поэтому и думаю, что нам с тобой больше не по пути, — закрываю глаза, собираюсь уснуть, но чертенок протестующе кричит:

«Это еще что за заявления, Милашечка? Что значит «не по пути»? Да я же как лучше хочу, между прочим! И ты сама потом еще благодарна мне будешь!»

И эта фраза про благодарность напоминает о том, как он, руководствуясь своими якобы благими намерениями, поспособствовал тому, чтобы Нестеров от меня отвернулся. Это действует как красные штаны матадора на разъяренного корридой быка.

— Не буду я тебе благодарна, — шиплю я, не открывая глаз. — И наши с тобой понятия о «лучше» стали кардинально противоположными. Оставь меня в покое.

«Ты что это, дорогуша, хочешь, чтобы я ушел, что ли? — чертенок озадаченно чешет рогатую голову. — Так не получится. Тебе от меня не избавиться. Никак».

— Я найду способ, не сомневайся.

Уснуть не получается. И не только потому, что приходится ругаться с чертенком. Я не могу перестать думать о том, зачем Нестеров мне звонил? Что хотел сказать? Мог ли он сказать что-то, чтобы я передумала? Конечно, мог. Да я, блин, растаяла бы разу после «алло», сказанного его завораживающим голосом.

Достаю из баночки еще одну таблетку, раз уж первая не помогает. Не удержавшись, смотрю на экран телефона, на котором больше нет никаких уведомлений. А чего я ждала? Я ведь сама его в черный список добавила.

«Какой такой способ, Милашечка? — ехидничает чертенок. — Поедешь в психбольницу на Шепеткова? Предпочтешь стать обколотым седативными препаратами овощем, лишь бы избавиться от надоедливой, но доброжелательной шизы? Такой себе способ, дорогуша, из серии «назло бабушке отморожу уши».

— Ты во мне сомневаешься? Думаешь не смогу? Да ты плохо меня знаешь!

Теперь воспринимаю его слова как некий вызов собственным способностям и всерьез задумываюсь о том, как могла бы избавиться от того, кто, достаточно долго просиживая мое левое плечо, дает вредные советы.

«Вот тут ты не права. Я столько лет с тобой, днем и ночью, и знаю тебя вдоль и поперек, как облупленную!»

— А я возьму и в храм пойду, — заявляю я. — Начну молиться, посещать службы, свечки ставить.

Однако и это его не пугает:

«Не поможет, — хихикает чертенок, потирая ладошки. — Для этого истинная вера нужна, а не просто службы и свечки. А я слишком хорошо тебя воспитал. Слишком очернил твою душу, чтобы ты могла уверовать и стать искренне хорошей».

Этот его спесивый апломб и уверенность в моей безнадежности злят неимоверно и сбивают всё желание уснуть. Еще и свет выключать не хочется, из страха, что полчища местных тараканов сожрут меня во сне.

Злюсь и выпиваю третью таблетку. Снова ложусь, заворачиваюсь в плед, прикрывая веки: