Его руки все еще лежат на моих бедрах, в то время как мое дыхание застревает в горле. Я пытаюсь моргнуть, чтобы избавиться от удивленного выражения на лице.

— Верно. Да, конечно.

Ему удается собрать большую часть своих волос резинкой, хотя несколько прядей все-таки падают на лицо и скользят по шее.

Мое лицо заливается краской, словно вид его взъерошенных волос отвлекает меня больше, чем его обнаженная грудь.

Схватив мою раненую ладонь одной рукой, другой он поднимает флягу с прилавка. Открутив крышку зубами, выливает воду на мою ладонь. Прохладная жидкость жжет, просачиваясь в порез и утопая в алых завитках крови.

Я прикусываю губу, пытаясь сдержать подступающие слезы. Я никогда не могла нормально справляться с болью. Я никогда не сталкивалась с этим. Но я отказываюсь стыдиться своей слабости. Нежность — это сила, которая лишена хрупкости.

— Мне жаль, — тихо начинает он, — что нечто принадлежащее мне, уже успело причинить тебе боль.

Слегка пожимаю плечами.

— И мне жаль твой нож.

Его глаза пристально вглядываются в мои.

— И почему же?

— Потому что он весь в крови.

Я вовремя поднимаю взгляд и замечаю удивительное зрелище.

Я заставила его улыбнуться.

Поначалу, это выглядит так, будто он пытается ее подавить, как привычку, от которой давно избавился. А потом его лицо озаряется белоснежной улыбкой, отчего становятся заметны морщинки вокруг глаз и глубокие ямочки.

Она преображает его лицо, окрашивая черты теплотой. Его ледяное выражение лица тает, обнажая мягкие черты и потрясающую улыбку. Тонкий шрам, украшающий его губы, превращается во что-то гораздо более мягкое, во что-то гораздо менее пугающее.

Это лицо мальчика, которого еще не закалила жизнь.

— Так ты умеешь улыбаться! — говорю я, растягивая улыбку на лице.

И сразу же жалею, что открыла рот. Словно слова погасили искру, озарившую его лицо. Внезапно у него снова появляется каменное выражение.

— Не привыкай к этому.

— Да, не дай Чума, подумать, что ты иногда бываешь счастлив, — бормочу я поддразнивая, прежде чем вдруг решить кое-что. — Я настроена заставить тебя снова улыбнуться.

Наблюдаю за тем, как он осторожно промывает рану, отчего полотенце в очередной раз окрашивается в кровавые пятна. Мое колено нервно дрожит на прилавке, гремя пустой флягой, пока я жду его ответа. Он смотрит на шум, который я создаю, а затем снова на свои руки, которые все еще заботятся о моей ране. Занятый делом, он просто наклоняется ко мне, прижимая свое тело к моей дергающейся ноге.

Тяжесть его бедра прожигает слой одежды, каждую здравую мысль, все мое существо. Колено замирает под его весом, а сердце — от его близости.

Он умудряется наклониться еще ближе и, почти шепотом, произносит:

— Тебе придется заслужить это, сладкая.

Не знаю, что на меня нашло, но вдруг становится трудно проглотить комок, застрявший в горле от звука его глубокого голоса.

— И почему же?

— Потому что я сам едва ли этого заслуживаю.

Очевидно, что он не хочет вдаваться в подробности. Мы долго смотрим друг на друга, затем он внезапно начинает копаться в шкафу, после чего вытаскивает оттуда рулон медицинской ткани. Разрывая ее зубами, которые я, вероятно, никогда больше не увижу, он начинает тщательно обматывать мою ладонь.

— Вот, — вежливо произносит он, отступая назад, чтобы полюбоваться своей работой. — Теперь у тебя нет шансов заляпать мою ткань кровью.

— Так могло бы выглядеть более реалистично, — произношу я, склонив голову. — Ты видел, как пачкаются большинство гвардейских мундиров?

— Черт возьми, Адина, — отвечает он. — Могла бы, упомянуть об этом прежде, чем я героически обработал твою рану.

Глава пятая

Макото

Ее голова покачивается в опасной близости от острой иглы, которая то и дело выскальзывает из ее пальцев.

Она вздрагивает, подавляя вздох и моргает, просыпаясь. Когда я склоняюсь над рабочим столом, чтобы сделать зарисовки нового дизайна ножа, она встречается со мной усталым взглядом.

Возвращаюсь к работе, уже не удивляясь ничему из того, что она делает.

— Ты снова порежешься.

— Я работала всю прошлую ночь, — парирует она, активно зевая. — Со мной все будет в порядке.

— На этот раз это будет твой глаз, — вздыхаю я. — Или, может быть, твое горло. И бесспорно, пара пальцев.

— Я не собираюсь ничего себе резать, Мак, — она выдыхает мое имя, и я удивляюсь тому, какой эффект оно оказывает на меня, когда его произносит такая симпатичная особа.

Выпрямляюсь и шагаю к ней.

— Да, не собираешься, — выхватываю иглу из ее пальцев, отчего она ворчит. — Потому как я забираю это на всю ночь.

— Нет, мне еще так много нужно сделать, — возражает она, указывая на лоскуты, скрепленные булавками. — Я только начала сшивать, и даже не вынуждай меня говорить, сколько времени займет обшивка…