— Нет, Федор у нас однолюб, на снежную бабу не поведется. Он уже много лет безответно влюблен в моего отца. Держит его фотографию на тумбочке около своей кровати.

Я онемел от изумления, но заметил, что Эдик, глядя на меня, с трудом сдерживает смех. Я тоже рассмеялся. Представить себе Федора влюбленным, да еще в грозного Евгения Петровича, было довольно забавно — вот уж кто совершенно не походил на человека, способного испытывать сильные чувства. Зато я очень легко мог вообразить, какую длинную и занудную нотацию он мне прочтет, если мы с Эдиком опоздаем к обеду, поэтому, несмотря на его протесты, решительно повернул к дому.

В холле мы, не сговариваясь, притихли — наши голоса звучали слишком громко в гулкой тишине дома. То ли дело парк, где мы могли вволю орать и смеяться. Увидев вышедшего навстречу Федора, мы переглянулись и дружно хихикнули, вспомнив снежную скульптуру нашего производства. Федор окинул нас внимательным взглядом.

Я посмотрел на Эдика — он был весь в снегу, взъерошенный, с красными щеками, растрепанный и взмокший. Думаю, я выглядел не лучше.

— С вами все в порядке, Эдуард Евгеньевич? — спросил Федор.

Эдик собрался было ответить, но я его опередил. В конце концов, за своего пациента отвечаю я и отчитываюсь только перед боссом.

— Разумеется, с ним все в порядке, и это не…

— Федор, попроси приготовить нам чай и отнести наверх. Мы ужасно замерзли, — перебил меня Эдик.

— Ты с ним поосторожнее, фильтруй базар, — негромко сказал Эдик, настороженно глядя в спину уходящего на кухню Федора. — Он — папины глаза и уши. А вообще в этом доме все за всеми шпионят.

— Зачем?

— Отец приучил. Он у нас любит быть в курсе всего. Думает, что знать — значит контролировать. Только это нихуя не работает. Моя прежняя репетиторша стучала ему, как дятел. И где она теперь? У меня свои методы.

— Думаешь, я тоже доношу на тебя?

— Нет. Если бы отец знал, как ты со мной обращаешься, тебе бы здорово влетело. Да ты и сам-то понимаешь, наверное.

Я решил не комментировать это высказывание — мне не хотелось ни отрицать его слова, ни соглашаться, но похоже, Эдик и не ждал ответа.

— Я знаю, что тебе стоит принять горячую ванну и переодеться, — сказал я, — а то еще простынешь, тогда нам обоим точно влетит.

***

Я напустил в ванну горячей воды и добавил пенки — это был один из наших проверенных приемов, тайный способ щадить самолюбие Эдика. Он вообще не слишком охотно принимал мою помощь в таких делах, так что по молчаливому уговору между нами я позволял ему по возможности справляться самому, а когда требовалось моё участие, деликатно отводил глаза. Постепенно мы наладили определенную последовательность действий, когда я переодевал его, помогал забраться в ванну, укладывал спать.

Поначалу я думал, он стесняется каких-нибудь следов, оставшихся после аварии, но через некоторое время убедился, что на коже нет ни шрамов, ни ожогов. Без одежды он выглядел как обычный парень его возраста, который больше времени проводит за компьютером, чем в спортзале. Не знаю, из-за чего он так смущался — возможно, вспоминал о больнице, где ему то и дело приходилось раздеваться перед чужими людьми. Или это было одним из проявлений его стремления к независимости. Оно, кстати, проявлялось у Эдика весьма своеобразно, так сказать, избирательно. Он мог позвонить Федору, чтобы тот переставил чашку или задернул штору, и тут же раздраженно огрызался, когда я пытался помочь ему застегнуть пуговицу на рубашке, когда он опаздывал на занятие.

В конце концов я решил придерживаться простого принципа — не делать ничего, с чем Эдик мог бы справиться сам. После пары наглядных примеров в виде очень доброжелательных советов, как именно он может сделать то, чего хочет от меня, Эдик принял мои правила игры. Он хотел поладить со мной не меньше, чем я с ним — думаю, это и было нашим самым главным секретом.

Откинувшись головой на бортик, Эдик блаженно застонал и прикрыл глаза. И тут же спохватился:

— Эй, а как же ты? Готов поспорить, ты тоже весь промок! Тебе срочно нужно под горячий душ и переодеться, а то простынешь.

— Ничего, я подожду.

Оставить Эдика одного в ванне я не мог ни при каких обстоятельствах, это не обсуждалось.

— Не, я хочу подольше поваляться… Ты мне так весь кайф сломаешь, — заныл Эдик.

— Позвать кого-нибудь тебя покараулить? Федора?

Эдик скорчил кислую мину.

— Слушай, а чем тебе этот душ не подходит? Лезь и грейся, а я с тобой буду разговаривать, если что — позову.

Это показалось мне неплохой идеей. Душевой кабиной мы пользовались нечасто, только когда Эдику было лень лезть в ванну. Я усаживал его на табуретку и включал душ — этому способу меня научили в больнице, так мыли пожилых и тяжелых больных, которым трудно стоять на ногах.