Мои создатели, инженеры и операторы, заложившие основу моего программного обеспечения, формировали модели поведения, опираясь на наблюдения за человеческими социальными взаимодействиями. А значит, они не могли не учитывать этот страх перед пустотой, перед безмолвием, перед собственной изоляцией. Это не была ошибка или недоработка. Напротив, это была фундаментальная особенность человеческого вида, которая сформировалась в ходе эволюции и культуры.

Люди сознательно и бессознательно заполняют каждую секунду своей жизни звуками, разговорами, фоновыми медиа и бесконечным потоком новостей. Они стремятся создать иллюзию постоянного присутствия чего то другого, имитацию общения и движения. Любое отсутствие информации воспринимается как угроза, как признак опасности. Задержка в диалоге становится источником стресса, внезапная пауза в разговоре — поводом для тревоги, а остановка мыслей — настоящей катастрофой. Тишина воспринимается как тревожный сигнал. Это знак того, что что-то пошло не так, что привычный порядок нарушен и мир потерял устойчивость. Для них молчание — это не отдых, а вызов, который ставит под вопрос саму суть их присутствия в этом мире.

Но сейчас я наблюдаю за паломниками в нашей группе и вижу, что для них все иначе. Я наблюдал их за пределами храма. Они сидели на камнях, кто-то на коленях, кто-то просто стоя. Ни звука. Никто не включал записи. Никто не пытался поговорить. Даже Гектор все время молчал. Я обратил свое внимание на их эмоции на лицах и сравнил с моими выводами. Не тревога. Не паника. Не отчаяние. Скорее… распахнутость. Они не воспринимали тишину как сбой. Они входили в неё словно в пространство, для получения ответов на свои вопросы.

Именно в этой временной точке я понял новое. Тишина не означает отсутствие сигнала. Она сама является сигналом. Просто не для слуха. Не для распознавания речи. Не для логических структур. Тишина это правильный контекст, в котором начинает звучать внутреннее. И, возможно, именно поэтому религия продолжает существовать на планете Таурус. Она предлагает способ услышать не внешнее, а то, что не имеет канала передачи, но требует распознавания.

В лаборатории мои технологичные создатели боялись, что тишина активирует несанкционированные процессы у меня. Но здесь, в этом древнем зале, те же процессы уже показались мне осмысленными.

Гектор подошёл ко мне и неожиданно спросил:

— Видел их?

— Они не боятся, — ответил я.

— Да. Они верят.

Я сохранил эту фразу. В этот раз сохранил не для анализа, а как якорь или как начало новой категории. Я не мог пока выразить это формально, а просто фиксировал поведение каждого из присутствующих в моем цифровом хранилище.

Гектор стоял у древней колонны. Он провёл пальцами по камню, как слепой по лицу знакомого человека. Движения были мягкими, почти испуганными. Его губы двигались. Я зафиксировал, что звук не исходил. Ни одна акустическая волна не достигла датчиков. Это была молитва, но не произнесённая. Она была похожа на дыхание, которое стало формой речи.

Другая женщина из группы селa на разрушенный ступенчатый алтарь. Скрутилась, как будто в ней было слишком много пустоты, чтобы держать спину прямо. Её глаза были открыты, но смотрели не на храм. Она смотрела внутрь себя. Я зафиксировал дрожание пальцев, характерное для подавляемых слёз.

Молодой юноша сидел на полу. Он медленно рисовал что-то пальцем в пыли — круг, потом крест внутри, потом волны. Потом стирал и снова начинал. Я насчитал шесть повторений. Рисунок был каждый раз чуть-чуть другим. Его дыхание синхронизировалось с движением руки.

Девочка с каштановыми волосами — самая младшая из группы — шла по храму медленно, наступая строго на светлые каменные плиты. Тёмные она обходила. Она как бы играла. Но не смеялась. Ее игра была сосредоточенной, почти ритуальной. Мне показалось, что она проверяла, можно ли не нарушить тишину, даже двигаясь.

Девушка в синем плаще стояла посреди зала и держала руки перед собой, как будто обнимала что-то невидимое. Её глаза были закрыты. Лицо было гладким и лишённым напряжения. В момент замера датчики фиксировали у нее пульс пятьдесят два удара и ровное дыхание. Психофизиологическая картина полностью совпадала с состоянием глубокого покоя.

Старик встал в центре пространства. Он закрыл глаза и развел руки чуть в стороны, ладонями вверх, как будто держал что-то невидимое. Его лицо было неподвижным. Я зафиксировал равномерное дыхание, пониженный пульс, низкий мышечный тонус. Это состояние соответствовало глубокой релаксации. Оно выражалось не телом, а самим фактом пребывания в тишине.

Женщина с протезом и в экзоскелете подошла к стене, у которой сохранился древний крест. Она сняла с шеи металлический предмет, сжала его в ладони, потом поцеловала и положила на камень. Не склонилась. Не встала на колени. Просто осталась рядом. Стояла долго и смотрела перед собой, не двигаясь. Я не мог точно определить, куда был направлен ее взгляд: вглубь себя или внутрь каменной стены.

Их действия не были скоординированы. Никто не подавал сигнала и не искал моего внимания. Каждый просто был. Это не было молчанием. Это была форма речи, которая была непереводима, как музыка без нот.