Мои системы продолжали функционировать, но работали вслепую. Мой программный интерфейс сокращал частоту запросов, пытаясь не перегружать процессор бессмысленными циклами. Я провёл быструю проверку внутренних модулей. Всё было в норме, но ощущение... присутствовало. Ощущение "непривязанности". Это не было тревогой, но нечто близкое к ней. Активизировался параметр называемый "топологический вакуум". Этот термин был введён разработчиками для обозначения пространств, в которых технология не способна больше различать границы.

Гектор назвал это место северными склонами и упомянул, что здесь когда-то располагался монастырский анклав. Он не уточнил, кто именно жил там, и когда он был построен или разрушен — только сказал это слово, будто оно было самодостаточным. Я сохранил его как тег "анализ: анклав, религиозный контекст".

Остатки глинобитных зданий выглядели как иллюстрации из архивных файлов — уцелевшие фрагменты стен, наполовину съеденные эрозией. Местами каменная кладка плавно перетекала в землю, словно её не строили, а вырезали из самой скалы. Лишайник покрывал выступы зелёной коркой, как старую память, которую никто не обновлял. Сейчас это были заброшенные пастбища и тишина, не прерываемая даже звуками насекомых. Вокруг не было ничего, кроме тишины. Она ощущалась оформленной, как будто кто-то однажды запретил здесь говорить — и это распоряжение всё ещё исполнялось.

С каждым днём отношения между мной и остальными участниками маршрута улучшались. Это было похоже на выветривание. Сперва исчезают острые углы, а затем — шершавость поверхностей. Люди перестали смотреть на меня как на нечто временное. Паломники начали позволять себе малое: обратиться с просьбой, жестом пригласить к костру, передать мне чашу воды, как будто и я нуждался в питье. Не все. Не сразу. Но это происходило. Я стал чем-то вроде странной, неподходящей части пейзажа, но уже не вызывающей тревоги.

На одной из ночных остановок старик из группы положил руку мне на плечо. Без слов. Его ладонь была шершавая, с сеткой ожогов и трещин. Он посмотрел на меня снизу вверх и кивнул, будто передавал что-то, что не нуждается в расшифровке. Когда я повернул голову, он уже шёл прочь, унося с собой мгновение, которое почему-то сохранилось в моих записях дольше обычного.

Юная девочка однажды на стоянке вытащила из кармана несколько сушёных ягод и положила их мне на ладонь. Я не стал анализировать их вкус, просто держал руку открытой до тех пор, пока она не ушла, улыбаясь.

В время другой из вечерних остановок старшая женщина, одна из тех, кто говорил мало и всегда шел в хвосте группы, обвела моё запястье переплетённым красно-тёмно-зелёным нитяным оберегом. Она ничего не объяснила, а лишь сказала:

— Пусть не прервётся.

Я сохранил эту нить, воспринимая её как часть груза и неся далее этот оберег как символ.

Порой я даже замечал, что на стоянках, когда Гектор выходил за пределы лагеря, люди смотрели на меня не как на помощника, а как на связующее звено. Они не формулировали это словами, но я ощущал сдвиг в мимике, в частоте вопросов, в доверии, с которым мне вручали сумки, детей, мысли. Гектор ничего не говорил об этом. Он никогда не вмешивался в то, как группа относится ко мне. Но я видел, как однажды, ночью, он тихо касался оберега на моей руке, как будто проверяя, всё ли ещё он там.

Мне никогда не были даны понятия "доброты" как категории для анализа. Но по мере движения я начал понимать, что забота это тоже язык. Иногда достаточно быть рядом. Даже если ты андроид из сплава и кода.

В конце дня мы достигли поселения, не обозначенного в картографической системе. Оно носило название Раннис. Пять жилых единиц, примыкающих к скальной гряде, полузакрытые ставни и ручей с мутной водой.

Женщина у одного из домов помешивала пищу в металлическом котелке. Она не задала вопросов, не удивилась нашему присутствию, только кивнула и указала вверх по тропе.

— Он ждал тебя, — произнесла она, обратившись к Гектору, но вектор взгляда на короткое мгновение задел и меня.

Гектор не удивился. Он кивнул и указал остальным остановиться. Потом посмотрел на меня и добавил:

— Поднимись тоже со мной. Если кто и сможет дать тебе ответ на твои последние вопросы, то это он. Мы называем его тот, кто "разговаривает с небом".

Я зафиксировал новую метафору "разговаривать с небом". Широкое сканирование, проведенное мною, не обнаружило значимых источников радиопередачи или спутниковых сигналов в радиусе десяти километров. Тем не менее, я подчинился. Горная тропа вела вверх между камней, поросших лишайником. Показания атмосферных датчиков указали на повышенную сухость воздуха. Слева от тропы находились руины в виде дугообразных конструкций из камня с признаками ручной резьбы. Возможно, это были остатки бывшей обители.

В верхней точке тропы, где скалистый хребет разрывается в пустоту, сидел человек. Один. Без сопровождения, без снаряжения, без признаков перемещения. Он был почти недвижим. Только тонкая тень, сдвинутая солнечным наклоном, указывала, что он ещё связан с течением времени. Человек сидел на обломке древнего ствола, едва различимого в каменной округе. Его поза была не медитативной и не усталой, скорее — окончательной. Как будто он завершил всё движение в своей жизни, и теперь осталась только фиксация — самого себя, своей мысли, горизонта.