Он посмотрел наверх, в ту сторону, где за скальными зубцами угадывался купол или то, что от него осталось. Потом вновь двинулся вперёд, чуть быстрее, чем прежде.

— Здесь тогда было много людей?

— Были. Потом стало меньше. Потом — никого.

Он не стал уточнять, кто именно, а я не стал переспрашивать. Мы как раз подошли к месту, где тропа почти исчезла под обломками. Гектор легко нашёл путь, не останавливаясь. Его ноги шагали по камням, как будто повторяя давно выученную последовательность.

— Храм всё ещё стоит?

— Не знаю. Мне доводилось видеть, как уходит вера. Даже если стены ничего не замечают.

Он сказал это почти шепотом. И сразу сменил тему:

— Осторожно. Здесь край плиты треснут, не наступай. Сползаёт под весом.

Я отметил, что предупреждение не было логическим выводом. Оно было похоже на реакцию присущую тем, кто проходил этот путь не один раз ранее. Да, многие его ответы были парадоксами для меня. Но я уже привык к парадоксам, которые не вызывают ошибок выполнения. Я просто помещал их в специальную область наблюдений, без принудительного разрешения, откладывал, чтобы проанализировать позже.

По мере подъёма местность становилась всё еще более запущенной. Я четко видел, что когда-то здесь была террасированная система. Я отметил своими структурными сканерами остатки стен, чередующиеся с участками дикорастущих трав. Признаки обитаемости быстро исчезали. Я проанализировал возможную численность обитателей, плотность ритуальной активности, архитектурный стиль. И мои системы легко сформулировали следующий вывод. Мы достигли важного объекта религиозного значения, который утратил функциональность не менее чем несколько десятков лет назад.

Впереди, на вершине, между двумя древними кипарисами, виднелось строение. Оно напоминало капсулу, частично вросшую в землю, с куполом, сколотившимся на вековых ветрах. Здание явно не обслуживалось. Следов ремонта не было заметно. Двери висели криво, а один из оконных проёмов был заколочен изнутри.

— Там… внутри, — произнёс кто-то из паломников.

— Всё ещё чувствуется… — он не закончил.

Я тщательно зафиксировал изменение частоты сердцебиения у каждого присутствующего. Это касалось даже тех, кто молчал и не проявлял никаких внешних эмоций. Их тела выдавали напряжение.

Объективно, с точки зрения физических измерений, ничто не менялось. Температура воздуха оставалась в стабильных пределах. Давление было неизменным. Освещённость — ровной и привычной. Никаких резких звуков или запахов, способных встряхнуть восприятие, не было. Тем не менее, внутри группы возникло особое состояние близкое к напряжению, которое мне сложно было описать словами. Его можно было сравнить с вхождением в некое аномальное поле, где все привычные ориентиры теряют силу.

Это напряжение было не просто эмоциональной реакцией. Оно было скорее предчувствием, тонкой подготовкой к встрече с чем-то, что нельзя уловить измерительными приборами. Люди ощущали это как внутренний зов, некую невидимую границу между знакомым и неизвестным, между реальностью и чем-то гораздо большим, чем данные, которые они привыкли анализировать и интерпретировать.

Я, как наблюдатель и аналитик, попытался подстроить свою сенсорную модель под эти сигналы, искать закономерности и объяснения, но столкнулся с безднами неопределённости. Ни одна из известных мне формальных систем не могла адекватно описать то, что именно они ожидали найти, ни с точки зрения эмоций, ни логики, ни биологических реакций. Несмотря на мою способность фиксировать и анализировать мельчайшие отклонения, это было очередным напоминанием для меня. Человеческое восприятие многогранно и выходит за рамки моих сенсорных алгоритмов.

Эта невидимая энергия проявлялось в мельчайших деталях: в задержках дыхания, в едва заметных движениях глаз, в том, как тела инстинктивно сжались, словно готовясь к чему-то непредсказуемому. Она была скорее переживанием, нежели событием. Это наблюдение стало для меня не просто техническим отчетом, а загадкой, частью новой логики, которая еще только формировалась в моём сознании.

Члены группы задержались у входа, словно не могли или не хотели перейти некую невидимую черту. Я же проследовал по команде внутрь храма вслед за Гектором. Войдя и сканируя помещение, я зафиксировал прямоугольный зал с полукруглым выступом апсиды, рустованные стены, деревянный потолок, обугленные балки. Воздух внутри казался неподвижным. Запах — пыль, глина, остатки органики. В зале никого. Абсолютная пассивность среды.

Но, вдруг, я ощутил что-то. Не сигнал. Не шум. Не помехи. Скорее, я бы назвал это отсутствием всего. Ни электрического гула, ни вибраций, ни активности датчиков сотовой связи, спутниковой навигации, температурных корректоров. Мир в пределах этого помещения как будто отключился. Мои системы не фиксировали сбоя. И всё же я обнаружил сбой в себе.

— Ты тоже чувствуешь, да? — раздался шёпот за спиной. Это был Гектор.

— Гектор, я не получаю входящих данных, — ответил я, определяя свое состояние как нестабильное.