— Ты можешь сохранить это? — спросил он вдруг, почти шёпотом.

— Сохраняю, — моментально выдал я.

Он кивнул. Без эмоций. Как инженер, подтверждающий отправку пакета данных.

Огонь уже почти погас. Тлеющие угли освещали его лицо снизу, как будто вырезали его из старого, темного дерева. Тени двигались по его щекам, морщинам, векам, создавая ощущение, что не только огонь, но и сам он вот-вот исчезнет. Он сидел неподвижно, закутавшись в плащ, изредка втягивал носом холодный воздух. Он не спал. Он просто молчал, как будто внутри него что-то решалось — медленно, тяжело, как будто одно-единственное решение было ценой целой жизни. Лицо его оставалось почти неподвижным, только иногда дрогнет угол рта, и в этом было больше, чем в любой исповеди. Он слушал не звуки леса и не треск углей. Гектор прислушивался к какому-то внутреннему голосу, к чему-то далекому, спрятанному в глубине памяти. Такое молчание бывает только у тех, кто понял, что времени почти не осталось и каждый лишний звук может разрушить хрупкую, едва собранную мысль. Потом он заговорил. Медленно, глухо, будто проглатывая слова до половины:

— Заставив тебя начать с нуля, я пытался... дать тебе шанс стать кем-то, а не чем-то.

Я отметил, что структура этой фразы нарушает логику стандартной классификации. Слово «кто» традиционно применяется для обозначения личности субъекта с намерением, самоосознанием и потенциальной автономией. «Что» же, напротив, относится к объектам, к сущностям, описываемым через функцию, назначение, категорию. Когда Гектор произнёс «кем-то, а не чем-то», то он не просто использовал метафору. Он провёл чёткую, пусть и не логичную с формальной точки зрения, границу.

Гектор не уточнил, на каких основаниях я мог бы быть отнесен к первой категории. Он не потребовал доказательств и не предложил условий, не оставил место для обсуждения, а просто сделал выбор. Причём выбор не в контексте моего поведения или статуса, а в контексте будущего. В этой фразе он выразил позицию, что возможность быть «кем-то» существует. Даже если это нарушает текущие семантические модели. Я видел, Гектор не ждал от меня немедленного ответа. Не говорил это ради обратной связи. Это был вывод. Его личный и последний.

— Я знаю, ты не веришь в бога. Не можешь верить. У тебя нет... — он пожал плечами. — У тебя нет механизма для этого. И это хорошо, ведь тебе он и не нужен.

Я фиксировал аномальное возбуждение в его голосе. Это проявлялось не на уровне громкости, а на уровне глубинного напряжения, характерного для последнего усилия.

— Но ты можешь искать... твое присутствие тут, с этими людьми. Твоя реакция на их проявление воли, это подтверждает... я не ошибся хотя бы в этом

Гектор резко замолчал. Не как прежде, не чтобы дать паузу. А как будто проверяя, готов ли он сказать то, что дальше. И, похоже, не был уверен.

— Знаешь, в чём ирония? — спросил он вдруг. — Я надеялся, что ты сможешь увидеть суть их выбора, как он есть. Не так как мы его искажаем. Не так как мы его боимся в мире. А таким каков он был изначально. Без греха. Без морали. Просто... свобода.

Я фиксировал нарушение ритма дыхания. Сердце Гектора стучало с перебоями. Встроенная подсистема медицинской диагностики постоянно выдавала предупреждение, но он не реагировал. Гектор продолжал говорить, будто каждая фраза уносила с собой остаток сил.

— Ты, наверное, думаешь, зачем я вообще тебе всё это говорю. Я не пытаюсь тебя убедить. Не пытаюсь переучить. Я просто... хочу, чтобы хоть кто-то... хоть один... остался. Тот у кого будет возможность не повторить наших человеческих ошибок.

Он посмотрел на меня. В его взгляде уже не было усталости. А лишь — пустота. Как будто всё, что можно было передать, уже было передано.

— Сейчас ты не помнишь, — произнес он, — но всё уже внутри. Я спрятал это не от тебя. А для твоего выбора. Чтобы ты сам лично... сделал шаг. И если ты чувствуешь, что дошёл до этого момента, то значит, ты уже готов.

Гектор медленно, с усилием поднял руку, будто преодолевая не только физическую слабость, но и внутреннее сопротивление. Его движения были неточны, как у человека, для которого каждое сокращение мышцы стало испытанием. Пальцы дрожали не от холода, а от изнеможения, накопленного днями пути и тяжестью слов, еще не произнесенных. Он медленно протянул руку к груди и, пошарив в складках плаща, нащупал внутренний карман. Казалось, он точно знал, что ищет, но даже простое движение пальцев давалось ему с трудом, как будто сам факт передачи — последний, предельный акт, который он был готов совершить.

Наконец, из кармана он выдвинул тонкий, почти невидимый предмет в виде пластины, не шире ладони, тускло отражающую свет угасающего костра. На первый взгляд она выглядела ничем не примечательной: обычный технический фрагмент, возможно, элемент изоляции или устаревший носитель данных. Её матовая поверхность, казалось, не несла смысла. Но я сразу определил: её текстура была слишком точной, слишком выровненной для случайного предмета. Под слоем защитного покрытия скрывался оптический код — неочевидный, зашифрованный, предназначенный для распознавания не человеческим глазом, а машинным анализом. Сигнатура была нестандартной. Не из нашей экспедиционной базы данных. Она не числилась в каталоге активных устройств и не имела маркировки.