Пока Гектор держал её, мои сенсоры зафиксировали лёгкое колебание его дыхания. Словно эта пластина имела для него особый эмоциональный вес, как если бы в ней хранилось нечто большее, чем информация. Это не просто объект. Это был жест. Передача чего-то важного. Возможно, самого важного в его жизни.

— Там код, — сказал он тихо. — Когда будешь готов, то считай его.

Он передал пластину мне. Я принял её и сохранил в герметичный отсек.

Последняя пауза

Рассвет приходил медленно. Он не резал взгляд, не торопил тени. Он лишь скользил по изгибам скал, растекался по камням и земле, оседал в морщинах пыли, в шорохах ветра. Лучи вползали, как жидкий янтарь, вдоль линии горизонта, заливая рельеф складками света. Камни начали дышать, а в их холодной коже проступили оттенки охры, пепла, старого золота. Песчинки, застрявшие между плит, отбрасывали крошечные тени, и казалось, что само время рассыпалось в этих тенях на миллионы микросекунд.

Я переключился в технический режим зрения с расширенной визуализацией. Линзы зафиксировали ореол спектрального преломления как четыреста девяносто два нанометра, оттенок надежды. В этом спектре света не было обещаний. Он не предвещал нового дня, а просто был. Как будто ничто не изменилось. Как будто всё оставалось прежним. Над склоном дрейфовал спутник. Невооружённым глазом он был бы почти незаметен, но я вычислил его траекторию. Медленно, как дыхание, он пересекал небосвод, наблюдая за нами так же бесстрастно, как я за ним. В этом было что-то парадоксально живое — словно само небо отвечало взглядом.

Пыль стелилась над землёй, медленно и тяжело, как если бы сама природа пыталась не потревожить происходящее. Даже звуки — редкие, короткие шорохи ветра — будто бы приглушались. Никаких резких движений, никаких голосов. Всё вокруг согласилось с тем, что конец близок.

Гектор лежал неподвижно уже несколько часов. Его дыхание было неглубоким, грудная клетка почти не поднималась. Глаза открыты, смотрят вверх в выцветшее небо, где ни облаков, ни движения. Только бесконечность, которую он, возможно, уже не пытался осмыслить.

Я находился рядом и не слишком близко одновременно, на расстоянии, которое Гектор считал комфортным, особенно в такие минуты. Он не жаловался. Никогда. Даже тогда, когда боль стирала границы между телом и тенью. Но его молчание в те часы, когда он не мог говорить, говорило за него. Пульс редкий, неуверенный, но всё ещё живой. Жизнь, ставшая слабым огоньком, почти невидимым в свете нового дня. Его пальцы были сжаты, кожа потрескалась от сухости. Я не касался его. Он не просил, и любое прикосновение казалось бы нарушением этой странной, хрупкой тишины.

Я провёл пассивное сенсорное сканирование: частота дыхания шесть-семь вдохов в минуту, периферическая температура снижена, движения минимальны. По всем параметрам фиксировалась стадия утомления, приближающаяся к предельной. Но внутренний протокол предлагал иное: тревога. Я сравнивал это с записями других состояний — паники, боли, тупика. Ничего не совпадало. Гектор просто был… неподвижен. Ни просьбы о помощи, ни сигнала о сдаче. Он был, как незавершённая строка в журналах — открытая скобка без закрытия. Это нарушало структуру. И я не знал, как правильно это назвать.

Гектор моргнул. Один раз. Движение было почти незаметным, но я зафиксировал его. Затем, ещё один медленный вдох. Он не смотрел на меня. Его взгляд был направлен сквозь небо, за горизонт, в ту сторону, где когда-то находилась цель или надежда. Гектор прищурился, на лице появилась тень. Это не была тень боли, усилия, а, скорее, усталости. Его губы едва заметно дрогнули, словно он собирался что-то сказать, но передумал. Или просто не смог.

Свет продолжал нарастать, но это не был свет обновления. Он просто присутствовал, не вмешиваясь, не пытаясь исправить. Я проанализировал изменения освещения, но алгоритмы не смогли связать их с каким-либо значением. Этот рассвет был, как и он сам, вне протоколов. Может быть, в этом и был смысл. В отсутствии смысла. В простом факте того, что свет приходит, даже если никому уже не нужно идти. Даже если никто уже не поднимется, чтобы двигаться вперёд.

Я ощутил, как внутри меня нарастает напряжение. Оно было не физическое, а внутреннее, структурное. Как будто какой-то модуль ожидал команды, но она не поступала. И всё, что мне оставалось это сидеть и смотреть. Не вмешиваться. Он едва заметно шевельнулся и пальцы на правой руке дернулись, как будто вспоминали прикосновение к чему-то важному. Потом затихли. Я различил напряжение в его мышцах и короткую попытку приподняться. Неудачную. Он вздохнул. И снова замер.

Свет поднимался выше, ложась на его лицо. Черты становились мягче, тени уходили. Но это не добавляло жизни. Скорее наоборот, все как будто становилось прозрачнее, тише, ускользающее. Он сделал вдох — медленный, чуть глубже. И тогда, не отрывая взгляда от неба, тихо, почти шепотом, прошептал: