Гектор не оставлял записей, не вёл дневника, не загружал свои мысли в облачные хранилища, как было принято в нашем времени. Всё, что у него было — он нёс в себе. Я пытался реконструировать его путь на планете Таурус, соотносил различные детали. В рамках своего расследования я перечитывал старые обращения к группам РПО, фрагменты интервью, до которых я мог дотянуться в публичных сетях. Они были частично искажены, или были неполными и не давали ответов.

Я старался почерпнуть крупицы информации из его поведенческих паттернов, привычек, речевых сдвигов, которые проявлялись всё ярче, по мере того как он терял силы и терял контроль над собой. Увы, Гектор не давал никаких подтверждений моим догадкам о том, что же именно произошло с ним на Таурусе. Однако по тому, как он смотрел вокруг себя в определённые моменты, четко бросалось в глаза, что весь маршрут он шёл не по тропе, а по старой, почти незаметной линии, которую мог распознать только он. В этой линии не было видимого смысла, а только его намерение.

За все время пребывания на планете я так и не смог зафиксировать в топографии этого маршрута никакой стратегической логики. Места, куда он шёл, не были сакральными по архитектуре, не имели меток цивилизации. Они были чистыми для меня в смысле контекста. Только... эмоциональную. Я сделал вывод о том, что он пытается вернуться к некой точке, где была совершена ошибка. Возможно поэтому Гектор корил себя. Глубоко. Тихо. Как человек, который знает, что искупить невозможно, но не пытаться нельзя.

Коря себя с одной стороны, но он не делал покаяние главным фокусом своих молитв к его богу. Лишь через свои сенсоры я начал распознавать ритм того, как Гектор шептал слова о прощении в пространство. Эти слова были направлены в себя. Он как будто хотел убедиться, что они звучат, что он всё ещё может их произносить. С трудом, но я вычленил фразу, которую он чаще всего произносил таким образом:

«Прости, что поверил цифре, а не человеку.»

Она повторялась много раз разными интонациями, в разное время. Я так и не понял, кому была адресована. Но, судя по контексту, она была частью события, которое имело разрушительный эффект на его личность.

Вечером, на пятьдесят седьмой день пути, он попросил остановиться раньше обычного. Я выбрал подходящую площадку и место для огня. Огонь костра на этой стоянке был старым. Древесина, принесенная мною с соседнего склона, была плотной, с впаянной внутрь пылью века. Гектор раскалывал её на коленях с медлительностью, которая могла показаться усталостью, но в ней было нечто другое. Я видел в этом почтение или, быть может, ощущение, что каждое действие теперь происходит, возможно, в последний раз.

Небо над нами было почти чернильным. Это редкое таурское небо без облаков, когда оно не давит, а отступает. Ветер стих. Даже мелкая фауна, обычно невидимая, но различимая по колебаниям воздуха и микрозвукам, будто исчезла. Пространство стало камерным словно в помещении, которого не существует.

Гектор сидел чуть в стороне от огня. Я понял, что на этот раз он разжигал его не для тепла, не для пищи, и даже не для ритуала, а, просто, чтобы горело. Чтобы было живое движение в мире, где всё вокруг замирало.

Я активировал все свои сенсоры прослушки и фиксации. Его пульс был ровным, тембр голоса сухим. Но внутри голоса вибрировало напряжение. Не страх, не боль, а что-то глубже. Возможно, это было прощание. Он заговорил:

— Я все последние годы думал, что истинно верю. Я чувствовал, что веду других, потому что у меня есть знание, которое стоит передать. А потом оказалось, что это не знание, а потребность.

— Знаешь, — он чуть приподнял голову, глядя на огонь, — все эти годы я искал безуспешно доказательства веры. Но я уверен в том, чего я точно не нашёл? — Он замолчал, позволив тишине провалиться в пространство между словами.

— Я не нашёл способа жить без вопроса. Вот он, этот ужас. Если тебе плевать, что есть за гранью, ты уже умер. Просто… еще не остановился.

Напряжение в мышцах щек, фиксированный взгляд, мельчайшее подергивание нижней губы. Все параметры указывали на сильную эмоцию. Но какую именно?

— Когда-то я думал, что мы несём свет. Что наша миссия это передать его тем, кто забыл. А потом понял: у людей нет света. Есть только стремление к нему. И в этом... — он усмехнулся почти бесшумно, — в этом мы были честны. Хоть немного.

Гектор медленно провёл ладонью по лицу, как будто, смывал с себя остатки дня.

— Мы были жестоки. Мы не понимали, куда пришли. Мы думали, что привозим истину, а она уже была тут у этих людей с этой земли, с этих холмов. Мы думали, что Бог с нами, на нашей стороне. Но если Он есть, — он посмотрел на меня впервые за весь вечер, — то Он не стоял ни за кем. Он был — вне, над, в стороне.

Я не мог прервать поток. Не мог задать вопрос. Но внутри меня фиксировалось ощущение переходного состояния субъекта. Гектор не просто делился воспоминанием. Он входил в некую точку — точку, откуда слов уже почти не остаётся.