В точности как Мисти, но не Мисти. Некая имитация Мисти.

Потом ее десятилетний сын утонул в океане.

После сотни картин ее талант и идеи вдруг куда-то девались. Все вдохновение сошло на нет.

Ее почерк – буквы размашистые, петли длинные – выдает то, что Энджел Делапорте назвал бы заботливой, щедрой натурой.

В художественном колледже тебя не готовят к тому, что Грейс Уилмот будет повсюду ходить за тобой и записывать все, что ты делаешь. Превращать твою жизнь вот в такую больную, бредовую прозу. Надо же. Грейс Уилмот пишет роман по мотивам событий Мистиной жизни. О да, она кое-что поменяла. Наградила женщину тройней. Грейс сделала героиню горничной вместо официантки в столовой. О да, все это только совпадения.

Для протокола: Мисти читает это дерьмо, ожидая паром в старом «бьюике» Хэрроу.

В книге рассказывается, как большинство жителей деревни переехали в гостиницу «Уэйтенси», превратив ее в казарму. Лагерь беженцев для островных семейств. Хайленды взяли на себя всю стирку. Бёртоны – всю стряпню. Питерсены – всю уборку.

Похоже, в книге нет ни единой оригинальной мысли.

И все это дерьмо вполне может стать реальностью – просто потому, что Мисти его читает. Самоисполняющееся пророчество. Ей грозит вжиться в чью-то больную идею о том, как должна проистекать ее жизнь. Но, сидя здесь, она не может оторваться от чтения.

В написанном Грейс романе женщина, от лица которой ведется повествование, находит дневник. Дневник, который она находит, словно бы списан с ее собственной жизни. Она читает о том, как ее работы развешивают для внушительной выставки. В ночь открытия гостиница запружена туристами.

Просто для протокола, дорогой милый мой Питер: если ты восстал из своей комы, это вполне может ввергнуть тебя обратно. Грейс, твоя мать, пишет о твоей жене, выводя ее как законченную пропойцу и шлюху.

Должно быть, именно такое чувство было у Джуди Гарленд, когда она читала «Долину кукол». [49]

Мисти в машине, у паромного дока, ждет своей очереди, чтобы уплыть на материк. Здесь, в машине, где едва не умер Питер – или едва не сбежал, бросив Мисти, – она ждет парома в потной очереди летних туристов. Ее чемодан – в багажнике. В чемодане – все ее вещи, включая белое сатиновое платье.

Твой чемодан тоже был в багажнике.

Именно здесь дневник заканчивается. Последняя запись – как раз перед выставкой. Потом… ничего.

Просто чтоб ты не мучился угрызениями совести: Мисти бросает твоего ребенка точно так же, как ты собирался бросить их обеих. И ты по-прежнему женат на трусихе. Помнишь, как она собралась бежать без оглядки, когда ей показалось, что бронзовая статуя сейчас убьет Табби – единственного человека на острове, небезразличного Мисти. Не Грейс. Не летнюю публику. Мисти здесь никого не нужно спасать.

Кроме Табби.

Просто для протокола: ты по-прежнему слеплен из сплошного куриного говна. Ты – эгоистичный, недоделанный, ленивый, бесхарактерный кусок дерьма. Да, разумеется, ты планировал спасти свою жену, но еще ты планировал сбежать от нее. Тупой уебок с погибшим мозгом, вот ты кто. Дорогой милый мой дурачок.

Но зато теперь Мисти прекрасно знает, что же ты чувствовал.

Сегодня твой 157-й день в качестве овоща. И ее день первый.

Сегодня Мисти три часа крутит баранку, чтобы увидеть тебя, посидеть у твоей больничной койки.

Просто для протокола: Мисти спрашивает тебя:

– Разве это нормально – убивать чужаков, чтобы сохранить некий образ жизни, убивать потому лишь, что люди, которые ведут этот образ жизни, – это люди, которых ты любишь?

Ну, думал, что любишь.

Да, из-за того, что туристы приезжают на остров, из-за того, что с каждым летом их все больше и больше, ты видишь все больше и больше мусора. Запасы питьевой воды стремительно уменьшаются. Но понимаешь, нельзя препятствовать росту. Это антиамериканский подход. Эгоизм. Тирания. Зло. У каждого ребенка есть право на жизнь. У каждого человека – право жить там, где он может себе позволить. Мы имеем право искать свое счастье везде, куда только можем уехать, уплыть, улететь, везде, где сможем загнать его в угол. Конечно, когда слишком много людей приезжает в одно и то же место, они его разоряют, – но такова уж система сдержек и противовесов, способ адаптации рынка.

Но тогда получается, что единственный способ спасти свой дом – это облить его грязью. Сделать так, чтобы внешний мир в ужасе проклял его.

Нет никакого «ПОТСа». Есть только люди, готовые любой ценой оберечь свой мир от нашествия чужаков.

И какая-то часть сердца Мисти ненавидит этих захватчиков, язычников, наводняющих остров, чтобы разрушить ее уклад жизни, дочкино детство. Все эти посторонние, волочащие за собой свои неудачные браки, приемных детей, проблемы с наркотиками, порочную этику и дутые символы положения в обществе, – нет, Мисти не хочет, чтоб у ее ребенка были такие друзья.

У твоего ребенка.

У нашего ребенка.

Чтоб спасти Табби, Мисти может позволить случиться тому, что должно случиться, запросто может позволить этому случиться опять. Пусть откроется выставка. Чем бы ни был островной миф, пусть сбывается. И может быть, Уэйтенси будет спасен.

«Мы убьем всех детей Божьих, чтобы спасти своих собственных».

А может, они могут дать Табби что-нибудь получше, чем будущее, лишенное трудностей, чем спокойное, безопасное мирное затишье.

Сидя здесь, рядом с тобой, Мисти наклоняется и целует твой сморщенный розовый лоб.