Трохин сидел перед ним, опустив голову. Какое-то время он молчал, сцепив на столе пальцы.

— Знаете, Юрий Васильевич, на скамье подсудимых я просидел недолго, — заговорил наконец он. — Суд довольно быстро установил, что ни прямой, ни косвенной вины в смерти Комова за мной нет, меня освободили из-под стражи, и далее по этому делу я пошел свидетелем.

— Вот как? — искренне удивился Вепрь. — Я как-то упустил этот момент… И чем же такое решение было аргументировано? Разве вы не участвовали в той пьяной драке, когда Алексею Комову дважды всадили нож в спину?

Трохин вскинулся. Пристально посмотрел на Вепря, во взгляде его мелькнуло что-то: страх ли, гнев или радость — понять было трудно.

Вепрь ответил ему заинтересованным и слегка высокомерным взглядом старшего оперуполномоченного, молодого, но весьма перспективного.

Поединок взглядов продолжался целую вечность.

Первым заговорил хозяин.

— Извините меня, Юрий Васильевич, я на минуту отлучусь. Проверю, как там Светка. Это моя дочь, — добавил он.

— Сколько же ей лет? — Вепрь считал, что у Трохина взрослые дети, не нуждавшиеся в ночных проверках.

Ответ Вениамина Андреевича снова удивил его.

— Пять исполнилось в июле.

— А супруга ваша, извините?.. — осторожно спросил Вепрь.

— Она умерла, когда рожала Светланку.

Вепрь поёрзал на табурете.

— Извините. Я не знал этого.

Он действительно ничего об этом не знал. И уже начинал сомневаться, правильно ли он поступил, решив брать Трохина наскоком.

Тот отсутствовал не больше минуты. Когда он вернулся, кофейник уже дьявольски завывал, но закипать почему-то категорически отказывался. Хозяин, протиснувшись к холодильнику, извлек мгновенно запотевшую бутылку «Сибирской тройки».

— А мы сейчас с вами жахнем по рюмочке, Юрий Васильевич…

— Я за рулём, — не очень уверенно заметил Вепрь.

— За каким рулём, не морочьте мне голову. Какой гаишник будет останавливать старшего оперуполномоченного?

— Хорошо, — сдался Вепрь. — Но только по одной. Я к тому же еще и при исполнении.

— У вас что, день ненормированный? — на столе появились рюмки и бутерброды с колбасой.

— Нормированный. Только неизвестно кем и как.

На какую-то секунду Вепрь вдруг в самом деле почувствовал себя старшим оперуполномоченным уголовного розыска капитаном Ковригиным Юрием Васильевичем, которому по-настоящему обидно за свой ненормированный рабочий день, убогую зарплату и сволочного подполковника, являвшегося, видимо, по совместительству ещё и воротилой городского криминального мира.

— За знакомство, — сдавленным от обиды голосом провозгласил Вепрь, рюмки звякнули, и он выпил, не почувствовав никакого вкуса.

С удовольствием закусил. Трохин лишь понюхал кусочек колбасы.

— На чем это мы с вами остановились, Юрий Васильевич?

— На том, что вас освободили из-под стражи.

— Ах да… Так вот, несмотря на то что прокурор инкриминировал мне соучастие, суд учёл все обстоятельства, и из обвиняемого я перешёл в свидетели. Собственно, так оно и было. Я никого не убивал и даже не подрался с ним толком. Да это было и бесполезно, я понял это с первого же удара, когда он мне, играючи, заехал кулаком в лоб, и очухался я только спустя несколько минут, сидя в сугробе. О существовании ножа я, естественно, знал, но никак не думал, что Виктор пустит его в ход. Он ведь был ужасным трусом, только бахвалился больше, да и то, когда рядом стояли мы втроем. Один бы он никому и грубого слова не сказал. Никто и не подумал, что он за нож схватится. Как он оказался у него в руке, я даже не знаю — ведь это был нож Жирного. Я видел только, как Витек прыгнул на Комова со спины и воткнул ему нож где-то на уровне пояса. И сразу отскочил. А потом добавил Жирный. Не знаю уж, зачем ему это надо было, но потом говорили, что именно второй удар оказался смертельным.

— Да, так оно и было, — подтвердил Вепрь, и Вениамин Андреевич как-то странно посмотрел на него. — А какую роль в этом сыграл Курженко?

— Валерка-то? Я плохо помню его, что только доказывает, что роль в этом деле он тоже сыграл небольшую. Он хулиган был большой, Валерка. А как выпьет, обязательно подерется с кем-нибудь. Хотя чтобы до смерти… и с ножом — это нет. Но заводилой у нас считался он. И на все драки толкал именно он. Хотя что значит толкал: нас и толкать-то особо не надо было, достаточно лишь собственного примера, а там уж мы за друга шли горой. Валерка был здорово пьян в тот день. Прокурору главным образом что не понравилось? Что при аресте он оказал сопротивление, матом крыл пришедших за ним милиционеров, а одному даже вышиб зуб. Вот за это в основном его и раскручивали. А вообще-то я не возьмусь судить. Кто знает — не начни он первую драку, ещё там, у подъезда, возможно, ничего и не случилось бы.

— Вот именно, — поддержал Вепрь, а хозяин снова посмотрел на него с изумлением. Опер вёл себя довольно странно.

— И потом, — добавил он, — не зря же двадцать лет спустя он пустил себе пулю в лоб. Значит, чувствовал, что вина за ним имеется.

— А если его толкнули на этот шаг? — спросил Вепрь.

— Конечно, толкнули, сам бы он вряд ли решился, но ведь решился. Видимо, вина есть.

— А вы не предполагаете, Вениамин Андреевич, кто мог бы его толкнуть на это? — спросил Вепрь. — У вас есть мнение на этот счет?