Вышел за калитку, откозырнул с должной к штаб-офицеру почтительностью. Но при первых словах рыжебородого лицо дрогнуло и вытянулось.

– Пропустить? Виноват, господин полковник, абсолютно невозможно: командующий округом генерал Корнилов воспретил категорически, кроме как по личному его приказанию. И долг службы...

– Я имею задание государственной важности, - оборвал рыжебородый. Не здесь же на морозе мне объяснять вам, что и зачем... А насчет долга службы - простите, прапорщик, - не мне у вас, а вам у меня учиться.

Он толкнул калитку и шагнул через железный порог, мимо офицера. Семь ступеней крыльца, заледенелых. Часовой раскрыл перед полковником дверь. Комната казарменного типа, на лавках солдаты: наружный караул.

– Встать! Смирно!

Догнавший рыжебородого прапорщик пробормотал:

– Сюда, в эту дверь, господин полковник.

Вторая комната - дежурная офицерская, очевидно. Койка у стены, стол, два телефона, устав караульной службы на видном месте. Полковник достал из кармана сложенную бумажку, протянул прапорщику.

Мандат. На бланке Исполнительного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 9 марта 1917 года.

"По получении сего... немедленно отправиться в Царское Село и принять всю гражданскую и военную власть для выполнения порученного вам особо важного государственного акта".

Подписи - председателя Исполнительного комитета Чхеидзе и секретаря. Но печать - странная какая-то, как будто бы самодельная, и номера исходящего нет... И нет визы не только генерала Корнилова, но хотя бы Временного правительства. Да и быть не может, если... "принять власть"... Это же значит: "власть Совета" против власти правительства. Арестовать?.. Револьвер - в кармане, рукояткой наружу... Вырвать? Не даст.

– Ознакомились?
– сказал рыжебородый и взял из рук прапорщика бланк.
– Потрудитесь провести меня во внутренний караул.

– Сейчас, - быстро, с готовностью ответил, радуясь блеснувшей удачной мысли, дежурный.
– Но я сам не могу отлучиться... Разрешите вызвать дворцового коменданта. Одна минута. По внутреннему телефону.

Комендант, ротмистр лейб-гвардии уланского ее величества полка, фон-Коцебу, появился, действительно, уже через несколько минут, неправдоподобно - для кавалериста - коротконогий и круглый, усатый, подфабренный, вихляющий задом под фалдочками кургузого вицмундира.

Прапорщик доложил, заикаясь и делая знаки глазами. Коцебу, похмыкивая носом, прочел документ, смерил рыжебородого злым и опасливым взглядом.

– Кто вы такой? Вы ж не полковник: никогда не поверю, чтобы штаб-офицер российской армии мог принимать приказания от... банды, присвоившей себе звание какого-то там... Совета. Во внутренний? Ничего подобного: в арестантское помещение. Караул!

За дверью звякнули винтовки подымающихся солдат. Дверь распахнулась. Штыки. Рыжебородый шагнул вперед навстречу.

– Именем Совета рабочих и солдатских депутатов: вы арестованы, ротмистр.

Ротмистр оглянулся притухшим, затаившимся взглядом на остановившихся у двери солдат. Казалось, они колеблются. Кого из двух?

Коцебу решил сам. Он пожевал губами и, дернув ожирелым плечом, процедил сквозь зубы:

– Насилие? Что ж... Тем тяжелее вы за это ответите. Идемте... если вы полагаете, что господа офицеры внутреннего караула захотят с вами трактовать.

С плеч на плечи: прапорщик перекрестился и усмехнулся вслед уходившим. С плеч на плечи. Вывернется, и Коцебу.

По крутой, но широкой лестнице вниз, темными переходами, потом подземным коридором, просторным, как улица, сводчатым, облицованным каменными, квадратными, рыже-серыми, тяжелыми плитами; мимо запертых железными ржавыми засовами или накрест забитых дверей, около которых кой-где, в полусумраке, серели застылые фигуры часовых. Две пары шпор взванивали вперебой под низкими тяжелыми сводами: рыжебородый и комендант шли не в ногу.

Наконец послышался гомон, гул голосов, - коридор вывел в широкую, огромной показавшуюся казарму, по-тюремному скупо освещенную слабыми лампочками, еле желтевшими под серыми каменными дугами потолка. Густою толпою - солдаты. Рыжебородый остановился.

– Какой полк?

Ближайший солдат ответил неохотно:

– Второй стрелковый.

Глаза рыжебородого рассмеялись. Он поднял руку.

– Товарищи!

На слово, на знак сразу всколыхнулась казарма. И сразу сгрудились вкруг рыжебородого тесные солдатские ряды.

– Боевой братский привет от революционных полков и рабочих Петрограда. Я прислан к вам - как полномочный комиссар Совета рабочих и солдатских депутатов - передать, что от вас, стрелки, зависит не допустить черной измены, затеянной царскими холопами. Революция в опасности. Слушать мою команду. В ружье!