Но этот дурак в белых доспехах, увидев поднятую нами тучу пыли, решил, что это неприятель, и в одно мгновение его всадники рассеялись во все стороны, исчезли так быстро, будто их никогда здесь и не было. А мы очутились одни в поле, и все французское войско прямо перед нашим носом.

Надо было быть вовсе сумасшедшим, чтобы при­нять сражение — нас было не так уж много, а их це­лое войско. Но мы не растерялись, тотчас сообрази­ли, как нам лучше поступить, повернули коней, при­шпорили их и ускакали прочь.

А колдуньины войска, увидев такой переполох и полное замешательство, обрушились на нас, выставив вперед свои длинные копья, и уничтожили нашу пехоту, и захватили наши пушки, и самого Тальбота взяли в плен.

Я добрался до Парижа, и пришлось мне явиться к герцогу Бедфорду, доложить, что вся наша армия уничтожена. И герцог, хоть он и дядя короля и его наместник во Франции, стал ругаться, будто пьяный сапожник, у которого украли последнюю бутылочку. И уж такой отборной брани ни разу не приходилось мне еще слышать.

Он велел сорвать с меня орден Подвязки, доблест­но мной заслуженный, и всячески поносил меня и обозвал мешком сала, и презренным трусом, и еще разными ужасными словами, такими, что приличие не разрешает мне повторить их. И сколько я ни пытал­ся объяснить, что всему виной колдуньины заклина­ния, которыми она вызвала этого оленя с такими вет­вистыми рогами, герцог и слушать не стал, а собст­венной ногой дал мне пинка в зад.

И теперь я посмешище для всей земли, и если есть на Луне лунатики, так и те надо мной издеваются: «Сэр Джон Фальстаф! Толстопузый трусишка!»

Чума на всю их родню! А колдунья небось тоже хихикает теперь, когда она беспрепятственно ведет дофина в Реймс, короно­вать его королем Франции.

Глава девятая

ГОВОРИТ ИЗАБО

Я — Изабо, мать Жанны.

Ушла моя девочка по дороге в Вокулёр, ушла в красном платье, которое ушили ее прилежные руч­ки. Вот она ушла, и мне ее больше не увидеть.

Со всех сторон доходят ко мне вести о ней. Как освободила она Орлеан и Жарго, Божанси и Труа. Как люди повсюду сбегаются толпами и поклоняются ей. И знатные дамы принимают ее в своих замках и дворцах и счастливы ей прислуживать. И она уже не в красном крестьянском платье, она в рыцарских белых латах. Тяжелые латы намяли ей плечи, шлем давит на ее милую голову. Ах, Жаннета, бедная моя девочка.

На улице женщины подходят ко мне и говорят:

— Благословенная ты, что ты мать Жанны.

А я плачу все ночи напролет, потому что я благословенная, потому что я не такая, как простые матери, идущие, опираясь на руку своих дочерей. Ох, разрежьте мне грудь, вырвите мое сердце, чтобы я перестала плакать!

Сейчас Жаннета в Реймсе, коронует дофина. Мой старик и два моих сына отправились в Реймс, а меня не взяли, говорят:

— Эта дорога трудна для женщины.

Мне не трудно. Я бы всю дорогу проползла на коленях — хоть издали, в толпе на площади перед собором, взглянуть бы на мою дочку. Но меня не взяли, И вот мой старик возвращается в Домреми и смеется во весь свой беззубый рот и говорит мне:

— Привет тебе, благородная дама.

Я говорю:

— Что ты спятил, какая я благородная?

Он смеется, шлепает меня по спине.

— Благородная дворянка,— говорит.— И я дво­рянин, и наши сыновья дворянчики, и герб у нас — меч и корона и две королевские лилии по бокам. Сошьешь себе новую юбку, надо будет на ней герб вышить.

— Не надо мне новой юбки,— говорю я.

— И прозвище нам теперь— господа де Лис, господа королевской лилии. По королевскому повеле­нию, за Жаннетины заслуги весь наш род награжден дворянством.

—Не сумею я быть дворянкой,— сердито говорю я.— Не приучена сидеть сложа ручки. Чему ты ра­дуешься, дурачина? Доволен, что променял дочку на герб с лилией?

— Это еще не все,— говорит он и хохочет, до того рад.— Король спросил Жаннету, чего ей хочется. А она ему отвечает: «Ладно, милый король, раз уж вы такой добрый, прикажите, чтобы с моей деревни, обнищавшей и разорённой войнами, не брали бы налогов». И король не сумел ей отказать и освободил Домреми от всех налогов на веки вечные.