А со всех остальных сторон аэродрома слышались экспрессивные турецкие возгласы: Inek! Beyinsiz! Sipastik! Kus beyinli! Amina koyim!… и яростное венгерское Bozmek!!!

«Интересно, в какой цвет окрасили Messerschmitt Штоца?
– подумал Зелемир, - Он ведь всегда такой невозмутимый… был».

Бухарест, больница Колтеа

03 апреля 1940 г., 10 часов 30 минут

– Гляди, про тебя в газетах пишут, Гейнц.
– сказал Бюндель, въезжая в палату на кресле-каталке, и демонстрируя воскресный номер «Фёлькишер беобахтер».

– Про меня?
– удивился Генка.
– Чёй-так? Может про другого кого?

– Не так уж много Гудерианов в нашей армии.
– парировал оберягер.
– А чтобы генералГудериан собственноручно подбил вражеский танк из горной пушки, этого я не припоминаю. На, держи, наслаждайся славой.

Кудрин принял газету, быстро пробежал обведенную карандашом заметку, и хмыкнул.

– Точно не про меня, я ж говорил.

– Это почему?
– удивился Бюндель.

– Тут написано, что парень, который это сделал - немец, а я русский.

– А в аусвайсе у тебя что написано?
– хитро прищурился Курт.
– А написано там «Гейнц Гудериан». Не очень советское имя, ты не находишь?

– Я не виноват, что ты глухой пенек.
– насмешливо фыркнул мальчик.
– Слушать надо было внимательнее.

Оберягер помрачнел - перед его глазами снова встал утренний турецкий пляж, покрытый изувеченными детскими телами.

– Да… наверное.
– пробормотал он, и некоторое время молчал.

– Курт, что ты тут делаешь?
– вопросил майор Шранк, входя в палату.
– Тебя там медсестричка обыскалась уже. Виорика Стан, кажется.

Командир роты подмигнул Бюнделю.

– Давай, поспешай, а то, я видел, там Северин ошивался.

– Придушу гада.
– пробормотал оберягер, и выкатился на своем кресле-каталке из палаты.

– Хорошо, что он только ноги сломал, герр майор.
– расхохотался с соседней с Генкиной койки штабсгефайтер Зонг.

– Да, ноги в этом деле не главное… - задумчиво ответил Макс-Гюнтер, и, повернувшись к Кудрину, добавил.
– Ага, смотрю ты уже прочитал про свои подвиги.

– Это не мои!
– возмутился тот.
– Я ж не немец!

– Уже немец.
– спокойно ответил Шранк.
– В высших кругах решили, что ты теперь фольксдойче, причем чистокровный, со всеми вытекающими последствиями.

– А… - мальчик в задумчивости взъерошил короткий ежик черных волос, отросших со времен спасения с «Черноморца».
– А какие последствия вытекают, герр майор?

– Ну, во-первых, гражданство Рейха.
– загнул один палец тот.

– Я же гражданин СССР.
– изумился Генка.

– И документ об этом у тебя есть?
– чуть приподнял бровь Шранк.
– Нет? А у меня вот, представь, на тебя есть. Сегодня прислали. И по нему ты не Gennadiy Kudrin, а Гейнц Гудериан, двадцать восьмого ноября одна тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения.

– Врут ваши документы, двадцать четвертого я.

– Человек врать может, официальная бумага - нет.
– усмехнулся майор.
– Пришлось приписать тебе год, чтобы ты смог быть подвергнуть эмансипации. Это во-вторых.
– он загнул еще один палец.
– Знаешь, что такое эмансипация?

Кудрин сморщил нос и задумался.

– Это, кажется, когда женщины борются за равные права с мужчинами.
– ответил он, чуть помедлив.

– Эти мне эмансипэ… - негромко рассмеялся майор.
– Нет, это значит, что ты признан полностью право и дееспособным, наравне со взрослыми.

– А… зачем?
– слегка ошалел Кудрин.

– Затем, хотя бы, что в ближайшие дни придет приказ, о награждении тебя Железным крестом второго класса.
– ответил майор, и загнул еще один палец на руке.
– Это, кстати, в-третьих. Ну и для того, чтоб я смог с чистой совестью оставить тебя на службе в нашем полку. Или у тебя иные планы?

Бранденбург-на-Хафеле, Нойштадиш Хайдштрассе

10 апреля 1940 г., 11 часов 17 минут

– Дитер! Дитер фон Берне!
– неторопливо идущий по улице родного города, куда приехал на заслуженный отдых, оберлейтенант обернулся на голос.

– Ба, герр фон Хиппель, что вы тут делаете, друг мой?
– Дитер обнялся со старым товарищем своего отца.

– Раньше был просто «дядюшка Тедди».
– рассмеялся пожилой мужчина в форме гауптманна инженерных войск.
– О, да я гляжу, ты Железный крест получил? Молодец, молодец. Наслышан о геройстве горных стрелков под Мерзифоном. Тяжелый был бой? Прости, что спрашиваю, мой мальчик, но от штабов я далек, а в газетах… Ну ты же знаешь, что там не напишут всюправду.