«Настоящее послание должно считаться предупреждением о предстоящей войне. Переговоры с Японией, имевшие целью стабилизовать обстановку на Тихом океане, прекращены, и агрессивное выступление Японии ожидается в самые ближайшие дни… Дальнейшее поведение японцев предсказать невозможно, но военные действия могут начаться в любой момент».

Из письма Военного министра Стимсона командующему Гавайским отрядом генерал-майору Шорту от 28 августа 1941 г.

«Если войны нельзя избежать, то США желательно, чтобы Япония первая совершила открытый враждебный акт. Такую политику не следует истолковывать как ограничение ваших действий в той степени, которая может создать опасность для вашей обороны. До начала Японией военных действий вам предлагается предпринять разведку и принять также другие меры, какие вам кажутся необходимыми, но эти меры должны приниматься таким образом, чтобы они не вызывали тревоги гражданского населения и не выдавали своей цели».

Окрестности Харькова, штаб 14-ой ттбр

06 сентября 1941 г., 11 часов 00 минут

Отношения со своим преемником на посту батальонного комиссара у Вилко не складывались. Молодой и резвый младший лейтенант госбезопасности, поставленный на эту должность, проявил то, что начальство называет «похвальное усердие», а отбывший к месту новой службы Бохайский характеризовал как «такую б мощь - да в мирных б целях». По-хорошему-то Арсений Тарасович резвого мамлея, конечно, понимал - сам был некогда юн и отлично себя в этом возрасте помнил. Хотелось комиссару громкой славы, блестяще раскрытых происков врага, разоблачения вражеской агентуры, карьерного роста, наконец, а не кропотливой, нудной и тяжелой работы по воспитанию личного состава. Выслужиться лейтенант хотел, проще говоря.

Все это Вилко понимал, о бдительности помнил, и где-то, возможно, и рад был бы помочь младшему лейтенанту, но видеть в каждой тени врага, а в каждом движении - заговор… Нет, этого новоявленный комбат не понимал, не разделял и вообще считал чистой воды паранойей. Впрочем, терпеть комиссара Ванницкого приходилось - сослуживец все же, куда от него деваться?
– осадить же его, умерить пыл, майор не спешил. Приглядывался. Прикидывал, свернет себе младший лейтенант шею, или же поумнеет.

– Ба, Андрей Владимирович!
– воскликнул Вилко, увидав в коридоре штаба бригады Ванницкого, с папкой подмышкой.
– Ты что тут делаешь?

– Да вот… - нехотя ответил комиссар.
– Жду. К начальнику особого отдела бригады на прием записался.

– О как.
– с неопределенным выражением хмыкнул комбат.
– С докладом?

– Да нет.
– Ванницкий поморщился.
– Посоветоваться хотел. Сомнения у меня есть.

– Посоветоваться со старшим товарищем, это всегда полезно.
– покивал майор.
– А что ж ты ко мне не подошел? Может и я чем помог бы?

– Да дело тут такое… По нашему ведомству.
– лицо младшего лейтенанта стало кислым окончательно, он оглянулся воровато, и, понизив голос произнес, глухо, зловеще, как персонаж дешевой пьески.
– Подозрения у меня есть по поводу некоторых товарищей в нашей части. Конкретно - в нашем батальоне. Ну, вы понимаете?

– Эва как.
– Вилко снял фуражку и взъерошил себе волосы на затылке… - Ты погляди-ка, а? И долго тебе ждать, Андрей Владимирович?

– Час еще.
– ответил комиссар, и насторожился.
– А вы зачем спрашиваете, товарищ майор?

– Да у меня сейчас как раз свободное время образовалось, понимаешь ли, чего, думаю, его зря терять? У нас начальник геодезической службы нынче в отпуске, пойдем-ка у него в кабинете посидим, ты мне про подозрения свои расскажешь. А то, мало ли? Вдруг ты прав насчет некоторых товарищей, а я при них военные тайны рассказывать буду? Это ж знаешь, Андрей Владимирович, до чего довести может? Если у нас какая контра засела… Ну, ты понимаешь?

Комиссар охнул.

– Это ж я не подумал, товарищ Вилко!
– выпалил он.
– Пойдемте, конечно, скорее.

«Дурак, или притворяется?» - с сомнением подумал комбат.

В кабинете геодезиста вяло тек ремонт. Столы и стулья были накрыты старыми, испачканными мелом газетами, шкафы и стеллажи завешаны древними, как испражнения мамонта, занавесками, потолок нес на себе свежие следы не слишком умелой побелки, обои были ободраны, на сейфе гордо красовался одинокий полупустой стакан с холодным чаем. Окно, по теплому времени, было открыто настежь.

– Ну, рассказывай, товарищ батальонный комиссар.
– произнес Арсений Тарасович, двумя пальцами снимая со стула грязную газету и усаживаясь.
– Что у нас плохого?

– Всё, товарищ майор!
– горячо произнес тот, широким шагом преодолел кабинет и закрыл окно, предварительно убедившись, что под ним никто не подслушивает. То, что кабинет располагался на втором этаже его не смутило.
– Подозрение у меня. На заговор.

– Епическая сила!
– изумился Вилко.
– Где? У нас в бригаде?!! Быть такого не могёт!

– А вот зря, зря вы так, товарищ майор, совершенно напрасно. История-то показывает, что может быть все, что угодно. Вот вы скажете, наверное, что у нас в бригаде все товарищи надежные и проверенные, что делом доказали верность делу Ленина-Сталина, что кровь в боях проливали - верно?

– Да ну хотя бы.
– пожал плечами комбат.
– Чем тебе не аргумент, Андрей Владимирович?

– А тем!
– торжествующе выпалил комиссар, и воздел указующий перст.
– Вы дело Тухачевского-то вспомните, Арсений Тарасович! Сколько тогда предателей, вредителей и шпионов среди командиров выявили? И ведь многие - очень многие из них - медали и ордена за Испанию имели, да и за Хасан тоже, и за Гражданскую. А вышло-то вон как. Польстились на буржуазный образ жизни, переметнулись, переворот готовили.