— Я не знаю, как вас… Но ведь я ничего, барышня! Я ж только так, глянуть зашел, для порядка! — смущенно пролепетал он и невольно опустил руки к лампасам, как будто перед ним стоял сам полковник.

Но на Нефеда Мироныча слова Оксаны не подействовали. Он хмуро посмотрел на нее, на ее белое маркизетовое платье, на модные шевровые туфли с пряжками и потом строго глянул на Яшку. Тот стоял, как купец, в тройке, с бронзовой цепочкой на жилете — прямой, красивый и дерзкий. И Нефед Мироныч подумал: «Ловкий, шельма, любой девке голову закружит. А это и есть та вертихвостка благородная? Вишь, какая на язык?» — подумал, а вслух грубо сказал, видя, что кум его испугался имени начальства:

— Яшка, Алена, сейчас же домой! Там распытаемся. А тебе, барышня…

— Не тебе, а «вам», — поправила Оксана.

— Не велика шишка, знаем чья. А тебе…

Но Яшка не дал ему сказать:

— Идите домой, батя. Не срамите себя и нас с Аленкой, раз не умеете обращаться с образованными людьми.

Этого Нефед Мироныч не мог снести. Расставив ноги, он зычно процедил сквозь зубы:

— A-а, паршивец, так-то ты с отцом, значит? Отца учить, как обращаться со всякими…

— Замолчите! — на всю хату крикнул Яшка, так что девчата испуганно переглянулись: не свет ли перевернулся, что сын так разговаривает с отцом?

— Пойдем, кум! Ну и за каким лешим нас занесло сюда, дураков старых? — поспешил вмешаться Калина. — Это ж наши казачата веселятся, и управляет ими твой сын. Пошли, пошли! — Он потащил Нефеда Мироныча за рукав к двери.

— Ну, придешь ты у меня домой, — вращая белками, грозился Нефед Мироныч, — мы с тобой погутарим, бродяга!

Яшка заложил руки назад и, как бык, наклонив вихрастую голову, двинулся на отца. Лицо его, с черными усиками, побледнело, в темных глазах сверкали злые огоньки, на лакированных сапогах, на бронзовой цепочке вспыхивали блики, белая рубаха была полурасстегнута, шаг — крупный, уверенный. И в этом блеске наряда его, в тяжелой, смелой поступи было что-то значительное, привлекательное и страшное.

Все расступились перед ним, и каждый ждал, что произойдет. Но атаман решительно дернул за руку опешившего кума, и оба скрылись за дверью.

Федька, взяв гармошку, тихо сказал Леону:

— Вот он, настоящий Яшка! И это он — молодой. А как оперится? — И заиграл плясовую, весело подмигнув Насте.

Та улыбнулась и пошла по комнате, отбивая чечетку.

Долго продолжалась вечеринка. Когда расходились по домам, Яшка провожал Оксану. Он был хмур и молчалив и со стыда готов был отречься от отца.

— Это вы всегда так с отцом разговариваете, Яков? — спросила Оксана.

— Нет. А что?

— Нехорошо. Тем более при посторонних людях.

Яшка пожал плечами и сказал тихим, искренним голосом:

— Он оскорбил вас, а это все одно, что мне дать пощечину. Скажу по правде, Оксана: я хотел ударить его. Доведись нам еще так говорить, мы подеремся. Вы слышали мои слова в саду возле речки. Как хотите думайте обо мне, но вы мне дороже родного отца, Оксана, и нравлюсь я вам или нет, а без вас мне жизнь — не жизнь.

Оксане хотелось сказать, что она не думала об этом и думать не будет, но у Яшки было такое мрачное настроение, что она боялась, как бы он не наговорил ей дерзостей. И она промолчала.

Яшка понял это по-своему и продолжал:

— Вам сейчас мои слова, может, не по душе придутся, но мне нечего таить от вас. В следующий раз вы меня тут не застанете.

— Не застану? — удивилась Оксана. — Куда же вы денетесь?

— Я вам так скажу, Оксана. На этот хутор, на отцов этих мне тошно стало смотреть, а не только слушать их. Не знаю, от ваших ли книжек, — сделал он ударение на слове «ваших», — или от слов ваших про то, что такая хуторская жизнь варварством и дикостью называется, но за последний год я себе места тут не могу найти. Опротивело все до тошноты — дикость эта ихняя, измывательство над людьми, жадность отцова и, самое главное, эти допотопные понятия о жизни.

— В чем же именно?

— Во всем: в хозяйственных делах, в любви даже.

— В любви? — с усмешкой спросила Оксана.

— Да. Вот к примеру… — Яшка хотел сказать: «Вы нравитесь мне, но отец не разрешит мне жениться на вас», но сказал: — Вон, к примеру, идут впереди нас Аленка с Левкой и воркуют, как голубки. А того не понимают, что пожениться с Левкой отец ей не позволит. Ну, а какое ему дело, спрашивается? Казацкая кровь размешается? Капитала у Левки нету? Подумаешь, велика беда!

— Значит, вы бунтовать вздумали против отцовских порядков? Однако вы смелый, Яков, — заметила Оксана.

— Будешь смелым, коли они, эти порядки, никакого разворота не дают. Я так смотрю на жизнь: ты делай что хочешь, а мне не мешай. Может, я зайцев буду стрелять и в Москву отправлять — это никого не касается. Каждый должен быть волен делать то, что ему любо. Вот и сегодня. Ну, зачем атаман и отец явились? Показать свою власть и разогнать нас по хатам? А какое им дело? Не хочу я, чтобы атаман и старики совали нос в мои дела, — со злобой сказал Яшка и, помолчав, как бы подбирая слова, продолжал: — Вот почему я такой, и «бунтую», как вы сказали. Не могу, не хочу так жить, и все одно добьюсь своего, как бы отец ни крутил. Он открутил свое.