— Да они, небось, уж не одну ночку спали не в одиночку, — съязвил Пахом.

Казаки рассмеялись и пошли болтать всякое.

Нефеда Мироныча как гадюка укусила. Все больше свирепея и исподлобья поглядывая то на одного, то на другого, он упорно отговаривался.

— Брехня! — А самого подмывало ответить крепким словцом.

— Какая там брехня, Мироныч! А сам не ночевал по молодости?

— А чего тут такого?

Ярости Нефеда Мироныча не было предела. Приняв этот разговор за намеренное оскорбление, трясясь от злобы, он резко повернул в проулок и, не попрощавшись, быстро направился домой.

Кто-то бросил ему вдогонку:

— Ну, держись теперь, Аленка!

— Ты гляди, кум! — предупредил Калина. — Это так, язык почесать. Не вздумай, гляди, чего! Серчать буду.

За угловым домом гудела толпа молодежи. В кругу их, жестикулируя и гримасничая, что-то рассказывал Федька.

Проходившие старухи ругались:

— Видали, люди добрые, иде жеребцы водютца?

— А ить, небось, еще и не разговлялись, нечистые.

Атаман подошел к хате, и до слуха его донеслось:

— …Ну, Настя это хвать его за пояски да в речку бултых! Это Василь Семеныча, значит. А потом глядит и вот-вот полымем возьмется от стыда, потому у него такая оказия вышла: он, мокрый как суслик, вылез из речки, а штаны…

Калина вышел из-за угла. Ребята притихли, но Федька, не поняв, в чем дело, продолжал свое, стоя спиной к атаману.

— Позакладывало, сукин сын? — крикнул атаман. — Руки по швам, паршивец!

Федька вздрогнул и обернулся. Улыбка исчезла с его лица, глаза испуганно выкатились, руки задрожали и наконец вытянулись по-военному.

Ребята, предчувствуя недоброе, попятились было, но их остановил грозный окрик:

— Не расходись! Какой убегет — сутки холодной!

Калина вздернул бритым подбородком, строго оглядел парней и приказал им отправляться к панскому саду:

— Загородите стенку, да низины обкладете повыше. Да как след чтоб у меня, по-хозяйски, а нет — двое суток холодной каждому! Федьке опосля этого трое суток холодной.

Ребята не отвечали.

— Чево ж молчите, лоботрясы? Понятно, что я сказал?

— Да нонче же праздник, Василь Семеныч, — отозвался Яшка.

— A-а, это ты? — заметил его Калина. — А в сады лазить, гульбища устраивать — будень день? Марш к панскому саду!

Через полчаса ребята уже гремели камнями, перекладывая заваленную быками стенку панского сада и понося атамана такими словами, что, услышь он их, никто бы из ребят не ночевал нынче дома.

А Нефед Мироныч шел домой. Ему хотелось бежать от стыда и обиды, но он нарочно шел медленно, чтобы люди ничего не заметили и не оскорбили его имени унизительными догадками. Впрочем, он так ходил всегда — сбычившись, опустив голову и редко замечая встречавшихся хуторян, хотя и знал, кто с ним разминулся. На этот раз он действительно никого из встречных не видел и не слышал их приветствий. Самолюбие его было настолько уязвлено, что он про себя уже отрешился даже от кумовства с атаманом. «Таки при народе свово казака так страмить? Над Загорулькой такие насмешки строить? У-у, — скрипел он зубами, — атаман тоже… Сопля ты супротив Загорульки!»

Вдруг он остановился, по-волчьи неуклюже повернул голову. Вдоль дороги, сутулясь, удалялся Игнат Сысоич. «Гм… Спросить? Обидится. A-а, да черт с ним!» — решил он в уме и окликнул:

— Сысоич, погодь-ка! — Вернувшись, он запросто подал Игнату Сысоичу руку. — Ну, здорово ночевали? С праздником!

— Слава богу, спасибо. — Игнат Сысоич недоверчиво протянул свою руку, подумав: «То шкоду, как бирюк, делал и атаманом стращал, то как и по-свойски», а вслух с хитрецой проговорил: — А мне сдалось, будто машина тебе дорогу загородила от своих людей. Ни на кого и не смотришь.

— Сохрани бог! Голову она заморочила — не сбрешу. Да шутка ли, Сысоич? Сто семьдесят золотых отвалил, а она то косогон, то чертогон не берет — чистая беда! Не-ет, чтоб своих людей и не примечать? Упаси бог. — Нефед Мироныч даже перекрестился в подкрепление своих уверений.

— Ну, тогда так. А машина, это правда, она ума требует. Да и хозяйство, как ни говори, не маленькое, — в тон ему сказал Игнат Сысоич. — Мое — какое оно там, и то как белка в колесе маешься. А тут еще беда — корову как бы прирезать не пришлось.

— Господь с тобой!

— Не ест. Забегал до лекаря; обещался зайти.

— Ну-у, Сысоич, у всякого бывает. Так и духом падать? В нашем деле, хлеборобском, нельзя, чтобы все, как по маслу, шло.

— Дай бог, чтоб по-хорошему кончилось.

Нефед Мироныч, помолчав немного, участливо пробасил:

— На край подмогнем как-нибудь. Чево ж теперь, в петлю лезть из-за паршивой животины?

Игнат Сысоич посмотрел ему в лицо, но ничего плохого на нем не увидал и ответил:

— Спасибо, Мироныч. Может, беда минует.