Нефед Мироныч понимал недоверие к нему Дорохова, но его нисколько это не интересовало. Он оглянулся по сторонам, задумчиво погладил подстриженную черную бородку и, запинаясь, неуверенно повел свою речь:

— Ты вот что скажи, Сысоич. Левка твой, как он? Ну, как бы тебе сказать, по-нашему, по-ребячьему? Девок он не того, не портит?

Игнату Сысоичу все стало понятно. Обида, стыд и досада на Загорулькина за такие расспросы возмутила его, но он сдержанно ответил:

— Это ты зря! Ну, не без того, ночует, должно, с какой, да, может, и с твоей доводилось. Так какая же в том беда? И мы с тобой ночевали парнями. Так рази ж…

— Да я так. Ты не серчай. Левку я знаю, вроде не должен, — сам стыдясь неловких вопросов, стал оправдываться Нефед Мироныч и вдруг заторопился: — Ну, прощевай, Сысоич. Только, — он поднес палец к губам, — ни гу-гу про это, а то и дружба врозь! — И, повернувшись, зашагал к дому.

Игнат Сысоич сплюнул с досады и пошел своей дорогой.

— И не совестно спрашивать у отца? Главное — «дружба врозь». Тьфу!

— Чего плюешься, сваток? Здорово ночевали! — крикнул шедший навстречу Фома Максимов. Сватком он назвал его шутливо, зная, что Федька рано или поздно посватается к Насте.

— Слава богу. Да так, спас нонче, яблоки с медом люди едят, а у меня слюни текут. Жизнь!

Большой, на фундаменте, дом Загорулькиных был самым богатым в хуторе. Белая железная крыша его с двумя петухами виднелась далеко со степи.

За частоколом в палисаднике высились два ровных, как свечи, белолистых тополя, меж ними, как купчиха, стояла старая жердела. На грядках полно было цветов, тут же, золотясь на солнце, пристроились два молодых подсолнуха.

Просторный двор с трех сторон был огорожен амбаром, навесом для инвентаря, конюшней, базом, с улицы затворялся высокими тесовыми воротами, а от степи отгородился фруктовым садом с пасекой.

Нефед Мироныч открыл калитку, неторопливо вошел во двор. Ласково повизгивая, вокруг него запрыгал большой лохматый пес Рябко.

— Пшел! — Нефед Мироныч ударил его сапогом.

Рябко громко взвизгнул и захромал в глубь двора.

— Где ж тебя носило? Это ж беда, как долго человек от церкви шел! — встретила Нефеда Мироныча Дарья Ивановна.

— А ты что за цаца такая, что я должен лететь к тебе сломя голову?

Дарья Ивановна, поняв, что он не в духе, не стала ни о чем спрашивать и только обиженно проговорила:

— Хоть бы на праздник обошелся как человек!

Сняв пиджак, Нефед Мироныч затворился в горнице, выпил стакан водки и, — налив еще полстакана, вышел в переднюю обедать.

Алена, тревожно поглядывая то на него, то на мать, спросила:

— А Яшка где?

— Ну, с праздником! — как в пустой комнате, пробубнил Нефед Мироныч, будто не слыша ее вопроса, и опорожнил стакан.

Молча съели по кусочку яблока с медом, потом четыре ложки окунулись в чашку, зачерпнули борща и, поддерживаемые белыми кусками хлеба, медленно разошлись в разные стороны.

В доме стало так тихо, что было слышно, как звенела над медом пчела.

— Вчера ночью ведьма нашего гусака в ставу задушила, — нарушила молчание Дарья Ивановна. — Снопом прикинулась, сказывают.

— Покропи птицу крещенской водой, а то всю перетаскает, раз наладила, — посоветовала бабка.

Алена отвернулась и кашлянула, чтобы не рассмеяться.

После борща так же молча опорожнили сковородку с жарким. Когда стали есть молочную лапшу, с бабкиной ложки на ситцевую, в черную полоску, кофту упала длинная стежка теста.

— Вы как малое дите все одно, мамаша, — исподлобья взглянув на нее, сказал Нефед Мироныч. — Заляпаетесь всегда, аж тошно глядеть.

Морщинистое лицо бабки побледнело, глаза зло уставились на сына, и она грубым голосом ответила:

— Меня не тошнило, небось, от пеленок твоих. Поди под забор, коли тошнит.

Бросив ложку, она поднялась из-за стола и ушла в землянку, недовольно ворча:

— Тошно глядеть на мать, а? Поганец!

После обеда Нефед Мироныч, не разуваясь, прилег на кровать, скрестив руки на груди.

Прошло несколько минут. Никто не проронил ни слова. Наконец зловеще спокойно Нефед Мироныч спросил у Алены:

— Ты с Левкой гуляешь?

Та зарумянилась и наклонила голову. Теперь ей понятно стало недоброе настроение отца.

Незаметно, запыленный и грязный после работы в панском саду, вошел Яшка. Сняв картуз, он хотел было попросить обедать, но Нефед Мироныч, не обращая на него никакого внимания, снова спросил Алену:

— Давно с ним ночуешь?

— Тю! С дочкой такие разговоры! Тьфу! — с досадой плюнула Дарья Ивановна.