— Яшка на жизнь жалуется, — тихо сказала Алена Леону, и они остановились. — И что он за парень, не пойму я его!

К ним подошли Яшка и Оксана.

— Что ты все наговариваешь Аксюте? Все уши, должно, прожужжал, — шутливо обратилась к нему Алена.

— Я говорил, что отец не разрешит вам пожениться, — прямо и резко ответил Яшка.

Оксана смутилась, ей казалось неудобным говорить об этом, но Алена переглянулась с Леоном и, нимало не теряясь, бойко ответила:

— А мы у него и спрашиваться не будем!

Яшка похлопал Алену по плечу и сказал, обращаясь к Оксане:

— Слыхали? Не каждая на такое решится.

Оксана ничего не ответила, но про себя подумала: «Сильные люди, — что брат, что сестра».

На другой день святили яблоки. Кольцом обступив церковь, в ограде толпились хуторяне, ожидая выхода отца Акима. На земле на белых платках лежали краснобокие яблоки, стояли стаканы и блюдечки с медом. От нечего делать бабы делились новостями, встревоженно слушали рассказ попадьи о том, как ведьма, обернувшись снопом и посвистывая, заворожила гусака и утащила в свое логово, как гонялась за батюшкиным работником, норовя утопить его в плесе. Бабы сокрушенно качали головами, расспрашивали, какого именно гусака заманила ведьма, называли приметы своих гусей, и каждая обещалась сегодня же всю свою птицу покропить крещенской водой, а некоторые просили матушку, чтобы отец Аким устроил обход и сам покропил каждый птичник, а заодно хлевы и базы — на грех ведьма доберется и до скотины.

Затрезвонили в колокола, и показался отец Аким в новой из голубой парчи с золотом ризе. Неторопливо окунув веничек в никелированную чашу с водой, он начал кропить яблоки и обнаженные головы людей, что-то приговаривая, а любительский хор затянул положенные песнопения.

Хуторяне чинно стояли, наклоняя головы, ловили ладонями капли «святой воды», проводили пальцами по глазам. Но лишь только отец Аким удалился, в ограде поднялась суматоха. Хозяйки хватали платки, блюдечки, проливая мед, роняя яблоки под ноги, и устремлялись к воротам, спеша поскорее попасть домой.

Позади отца Акима, волоча огромную корзину, подслеповатый казачок Пантюшка Безродный выкрикивал сиплым голосом:

— Жертвуйте, христиане, причту! — И яблоки сыпались в корзину.

А на колокольне, дергая паутину веревок, Яшка, Федька и Леон волновали колокола, складными перезвонами разносили по хутору весть о празднике.

Нефед Мироныч возвращался из церкви, как всегда, со своим кумом атаманом и дружески с ним беседовал. Но на сей раз Калина испортил ему настроение, сообщив об участии Яшки в покраже яблок из панского сада: дед Муха утром принес ему найденный в саду Яшкин картуз.

— Так-то, кум. Ты беспременно пройдись по нем вожжиной, чтобы такими делами боле не занимался, — наставлял кума Калина. — Не потерплю, чтоб сыны наши казацкие шкодили в саду их превосходительства! Ну, гульбище — это ребячье дело, а яблоки… Нам с тобой не в похвальбу такие дела. Эта шельма Игнатова неспроста про дядю полковника говорила. Узнают там, в Черкасске, — нам с тобой первыми в ответе быть. Так-то кум. А картуз приди возьми.

— Я с ним погутарю! Я ему покажу и гульбище и яблоки! — бубнил Нефед Мироныч. — Спасибо, что в огласку не пустил, Василь Семеныч.

Нефед Мироныч шел из церкви сердитый, но казаки не обращали на это внимания: он всегда был таким.

— Ну, как косилочка, Мироныч? — по-деловому спросил Калина уже в улице. — Я слыхал, никак косу порвал?

— Порвали, нехристи! Спасибо, другая в запасе была.

Поодаль от них с группой хуторян шел неказистый, низкорослый казачок Пахом. Всю жизнь мечтавший о чине вахмистра и доселе не удостоившийся его, он любил быть среди знатных людей хутора, умел во-время вставить свое слово в каком-нибудь важном разговоре и был признанным компаньоном атамана.

— А ее можно заварить? — подал он голос.

— Ха! — ухмыльнулся Нефед Мироныч. — Отчего же нельзя? У хорошего хозяина задарма ничего лежать не будет.

Атаман ласково похлопал Нефеда Мироныча по широкой спине и подбодрил:

— Завидую я тебе, кум: в гору прешь здорово. Веялочки, косилочка. Гляди, и до молотилки дойдет. А? Молодчина, ей-бо!

У Нефеда Мироныча даже уши покраснели от такой похвалы и заблестели глаза, но он скромно ответил:

— Какие уж там завидки, Василь Семеныч! Веялочки, да хучь бы и косилка — что ж они? Дерево да железо — и все. А хлопот с ними сколько! То закрутил не туда, то открутил не так. Косилка норовистая, как кобыла, прости бог. А ты все один, все сам, в каждую дырку.

— Не сам. Сын и дочка есть. Или просватал Аленку-то? — ехидно улыбнулся атаман, подмигнув Пахому.

— Тут и женихов у нас нету, да и не время еще.

— Ну, насчет женихов — это ты зря, Мироныч, — вставил Пахом. — А Левка чем не жених? На весь хутор парень!

Загорулькин вспыхнул:

— Латок, по-твоему, на своем базу я не видал?

Атаман поддержал Пахома:

— Не-ет, кум. Ты не обижайся, а такого зятя и по ближним станицам не найдешь. Не казак, скажи — это да-а.