— Почему я должен верить тебе? — на краю сознания откликался родной голос.

— Желай я вам зла, просто не пустил бы на порог, — снисходительно, как ребенку, разъяснял старик. Его вкрадчиво-плавная речь очаровывала, усыпляла не хуже кровь-травы. — Но я же открыл дверь, помог вам согреться, исцелил твою подругу…

— Я знаю. И благодарен тебе. Но все же пока посижу здесь…

— Тебе тоже нужен отдых.

Лая уговаривала себя вынырнуть из сна, отчаянно со жрецом соглашаясь, но сил, чтоб пошевелиться или издать хоть какой-то звук, не было.

— Я не оставлю нас беззащитными на твою милость, — меж тем говорил Эдан. — Не могу. Доверию к незнакомцам меня не учили.

— Даже к благодетелям?

— Особенно к благодетелям!

Казалось, жрец не знает, что на это ответить.

— Зря. — Его вздох был исполнен укоризны. — И чем ты поможешь подруге, если свалишься от усталости?.. Я не причиню вреда. Да и что может дряхлый старик против темного мастера?

— Какие все сведущие в здешних краях! — без удивления, но с досадой бормотал Эдан. — На мне что, клеймо стоит?

— Хороший лекарь всегда почует такого, как ты. Измененного. Улучшенного…

Любимый еще шипел в ответ что-то недоброе, но Лая уже не разбирала, окончательно потерявшись в сонном мареве.

В следующий раз она проснулась уже в тишине, прижатая к нагретой горящим очагом стенке, с ощущением мужского тепла и сонного дыхания за спиной да тяжести знакомой руки на боку.

Значит, жрец все-таки уговорил его?

Лая слабо улыбнулась, не открывая глаз, но тут же застыла, затылком почуяв настырный, изучающий, нехороший какой-то взгляд. Она чуть было не пропустила вдох, но вовремя опомнилась, задышала спокойно и ровно, старательно изображая сон и радуясь в душе, что Эдан так настойчиво учил ее, нерадивую, всегда прятать свое присутствие.

— Огненная нить… — послышалось рядом тихое старческое бормотание. — Надо же! Горит? Горит… Вот так везение!.. — Слова жреца были путаны, неразборчивы, как у человека, от одиночества давно уже привыкшего говорить лишь с самим с собой. — А ты думал, не придешь ко мне?.. Я знал, что придешь… Вон каким стал! Не зря я столько сил потратил… А я, значит, дурак, по-вашему? Нет, я прав был — не вы! Это вы дураками были… Старые, мертвые дурни… Хи-хи… Ну, побегал, мальчик, и будет…

Охотница замерла, борясь со сном и вялостью, стараясь вникнуть в странное бормотание, а старик все повторял и повторял что-то про огненную нить и про неизвестных дурачков — теперь уж совсем бессмысленно. Потом и вовсе сбился на хриплое, некрасивое хихиканье, совсем не похожее на его прежнюю, плавную, убеждающую речь.

Боги! А вдруг нелюдимый их хозяин свихнулся здесь, в глуши? Или, может, это Лае в горячке чудится?

В любом случае наутро окончательно проснувшись, девушка первым делом поклялась себе внимательно за жрецом приглядывать и очень старалась свое слово сдержать.

Так прошло пять дней. Пять дней! Если бы не волки на тропе и не ее проклятая болезнь, они с Эданом уже переходили бы через замерзший пролив. Что там Иша говорила насчет «успеть» и «обмануть судьбу»? Девушке казалось, что их время утекает, как талый снег сквозь горячие пальцы. С каждым днем ей становилось все тревожнее.

Жрец еще этот…

Старик-хозяин не походил больше на безумца, но все же вел себя странно. Кружил угодливо вокруг Эдана, выпытывал, хитрым котярой терся у ног, чуть ли не мурлыча, щедро расточая с каждым словом сладчайший мед и приторный дурман кровь-травы, но темные глазки его при этом блестели нехорошо, колюче так, выжидающе… Он и к Лае поначалу, заметив, как трясется над ней молодой мастер, пытался подольститься, но охотница держалась настороженно, в ответ на покровительственные улыбочки зло поджимала губы, ворчала Эдану на ухо, что старик ей не нравится, и тайком перетряхивала вещи в мешках да собирала припасы, готовясь улизнуть из этой заснеженной крысоловки, как только хватит сил выйти за порог.

До жреца, впрочем, вскоре дошло, что Лая ему не помощник, а может, в своем затворничестве он просто невзлюбил женщин и теперь относился к ней не иначе, как с опаской и брезгливым снисхождением, будто к больному зверенышу, случайно подобранному в лесу. Лечить — лечил, зельями пичкал, выхаживал, но сладкая улыбочка очень быстро сменилась презрительной гримасой, которую, вопреки всем стариковским ухищрениям, Эдан заметил почти сразу, а заметив — и вовсе ощетинился. Ну как же — его Снежинку обижают! Да как этот старый котяра посмел!

Лая от такой чрезмерной заботы только фыркала, но про себя растекалась от удовольствия.

Старик же сдаваться не желал: лез, когда на ощупь, а когда — и напролом, пытаясь зацепить принесенного к нему метелями темного мастера то так, то эдак, — и вот к концу пятого дня, кажется, нашел лазейку.

Охотница как раз возилась в грязной здешней кухоньке, используя приготовление ужина как предлог, чтоб улизнуть из-под неприятной опеки своего лекаря, когда услышала, как тот хлопает входной дверью, топчется на пороге единственной жилой комнаты, отряхивая снег, ворчит что-то себе под нос, шаркая к огню очага, а потом с любопытством спрашивает у пристроившегося прямо на полу юноши: