– Нет, – ласково сказал он. – Совсем не больно, мальчик Цырт.

– Ну ладно, ладно, чего за ухо-то? Сам пойду! – взвизгнул Цырт.

Он почему-то опустился на четвереньки и забрался в книгу задом, неловко перебирая ногами, так что последней из виду пропала голова. Снаружи было видно, как он оглянулся, а потом подскочил и побежал вдаль. Его фигурка едва пропала из виду, как вдруг, против ожидания, опять появилась и стала увеличиваться. Цырт добежал до «входа», высунул голову и закричал кому-то в толпе:

– Эй! Тут куча ребят, только они говорят не по-нашему! Смуглые! И озеро, теплое! Купаться можно!

Цырт втянул голову и вновь убежал. Немедленно возле книги собралась куча детей.

– Еще раз толкнешь – стукну в ухо, – тихо прошипела девочка в первом ряду.

– А вот и не стукнешь, я младший, меня бить нельзя, – обиженно ответил ей очень маленький мальчик. – Первый пойду.

– Нет, я, – упрямо возразила девочка. – Я старше, я решаю.

С этими словами она вошла в книгу.

– Ну-ка отошел, мелюзга, – грубо оттолкнул маленького мальчика мальчик побольше и нырнул в книгу.

Маленький мальчик заплакал, а толпа на всякий случай напряглась. Внезапно из книги буквально выпал давешний грубиян. Усиленно потирая покрасневший лоб, он с небрежным видом потянул в книгу маленького мальчика.

– Там это… сестра твоя переживает, – сообщил он. – Спрашивает, брат где. Иди давай.

Оба паренька вошли в книгу, а тут и остальные дети последовали за ними. Делламорте лишь качал головой, наблюдая происходящее; выражение лица его было печально и безмятежно. Поглядывая на Жука, он поманил остальных людей, и добропорядочная очередь – включавшая в себя и членов Трибунала (без масок, но в характерных мантиях), и дворцовую челядь, и рыбохотов, и писцов, и портнейших со строительными – заторопилась. Подошла Ицена, и, злобно взглянув на Всадника, прижала к груди сына, но не нашлась как съязвить, и исчезла в книге, молча кипя.

Люди на площади убывали. Кто-то предприимчивый попытался ввести в книгу осла, навьюченного мешками с пожитками, но под взглядом всадника отказался от этой затеи и со вздохом зашел без поклажи. Очередь стала тоньше, люди шли друг за другом, уже не задумываясь над тем, что впереди, а просто потому, что все, кого они знали, ушли, и оставаться было незачем. Потихоньку смолкли голоса и нервный смех: немногие остававшиеся торопились поскорее успеть в проход.

Через некоторое время на площади остался лишь Орах. Он молчал. Жук, уже довольно давно закончивший со всем «старым миром», кроме Рэтлскара, задумчиво сматывал солнце. Город погружался в сумерки.

– А где… где Галиат? – оглянулся Орах.

– Прошу, военачальник, – указал Делламорте на книгу, не отвечая. – Капитан покидает корабль последним. Твоя жена и ребенок уже внутри.

– Что ты сделал? – с ужасом посмотрел на всадника Орах. – Неужели ты убил их?

Делламорте недолго подумал.

– Надеюсь, не вполне, – сказал он. – Прощай, Орах.

– Нельзя получить всех ответов, да? Не бывает так? – горько спросил Орах и оглядел пустой, укутанный снегом остров.

Во дворце по-прежнему горели огни, потому что челядь не потушила светильники, выходя на площадь, а неподалеку красовалось розовым цветом главное дерево города, и оттого картина, сопровождаемая звучанием музыки фонтана, выглядела более умиротворенно, чем за всю печальную историю поселения.

– Столько всего еще надо бы сделать, – задумчиво проговорил Орах и, поднимая руку в знак прощания, подытожил, – как всегда. Прощай, Всадник.

Тогда Орах вошел туда, где уже скрылся весь его народ, а доктор Делламорте, всадник и Магистр искусств, аккуратно закрыл книгу и остался на площади под снегом один. Фонтан понемногу умолк, так и не доиграв бесконечной мелодии.

Придворный мудрец Галиат сидел в основательно просевшей лодке, сжав ногами мешок с книгами. Они плыли как будто вниз по течению реки, а выше клубился серый туман, в котором проявляются очертания прежнего мира Ура.

– Неужели я забыл «Буквы загадочных наречий севера»? – бормотал Галиат себе под нос. – «Историю двадцати древних городов» я положил первым делом…

Мудрец поймал взгляд старика Энрике Валенсы и замолчал. Галиат сжал руками драгоценный мешок и вздохнул, а потом повернулся туда, откуда они уплыли. Но вместо знакомых очертаний, пусть туманных, летописец увидел:

«Великий Камарг замолчал. Замолчала белопенная Ламарра. Гордый Эгнан стоит опустевший. Тирд, Корона царств, обвалился и обветшал. Не стало биения жизни в Маритиме. Не движется воздух в колониях. Вымер Санганд. Рэтлскар перестал существовать, как будто не было его.

Лишь в одном месте колышется память – плетет слабую нить, ждет своего времени. Скоро подует ветер, подхватит паутину, понесет по воздуху – опустит здесь, там.

Возможно, земля оживет, снова наполнится голосами. Снова люди будут торговать, приезжать в города, выходить в море, убивать друг друга. Но пока в мире обосновалась тишина, и сон опустился на него шерстяной пеленой.

Кто-то движется по акведуку».

VIII. День избавления

1. Udite, udite, o rustici![150 - «Слушайте, слушайте, о крестьяне!» (ит.) – ария Дулькамары из оперы Гаэтано Доницетти «Любовный напиток».]