Внезапно: кошки, тысячи их! Везде: на высоких этажах, вдоль тротуаров, на фонарях, в ветках – как будто ждут чего-то. Митя оглянулся. Там был Рагнарёк. Странным образом он выглядел одновременно котом и чем-то большим, простиравшимся сразу в нескольких измерениях.

– Эзымайл… – пробормотал Митя. – Значит, это все-таки был ты, с самого начала? – Он подумал быстренько нащупать лежащий неподалеку кухонный нож, но потом решил, что защищаться от собственного кота тем же, чем мажешь масло, несолидно.

– Нет, – ответил Рагнарёк. – Это не я, а все мы. Пришло время вернуться и задать Молоду несколько вопросов.

– Как это? – нахмурился Митя. – Не понимаю. Ведь эти ksks…

– И не надо понимать, – коротко посоветовал пушистый белый кот, вспрыгнул на подоконник и вышел на карниз, оттуда повернувшись к Мите. – Много ли ты понял в собственной истории? Вначале с ней разберись.

Митя хотел парировать фразой: «Не тебе судить, хвостатый», но осекся.

– Та история закончилась, – задрал он подбородок. – Может, хоть из признательности объяснишь, что происходит?

Рагнерёк фыркнул и помедлил.

– Мог бы, – заговорил он наконец, – но не буду. За признательностью лучше обращаться к собакам, а мы – ненадежные и коварные создания.

Кот подумал еще немного, будто сам не был удовлетворен своим аргументом.

– И потом, – добавил он, – я спас тебе жизнь. Уж, наверное, это можно засчитать за признательность. Прощай, Митя.

С этими словами кот гордо прыгнул вперед с одиннадцатого этажа и серебряной снежинкой слился с пламенным столбом, составленным из его горящих соплеменников. Столб поднимался к небесам и был так ярок, что Митя зажмурился, а когда открыл глаза, улица за окном уже напустила на себя обычный сонно-утренний вид, и кошек на ней не было. Митя вздохнул и пошел досыпать.

Паркея куском угля располагалась в пространстве. Тогда зажглись звезды. Их жар достигал самых затаенных углов тьмы. Молод, существовавший предвсегда, поднялся ото сна.

Тысячи и тысячи звезд взрывались на Паркее, пробуждая ее, но все-таки не оживляя до конца. Хмурясь, Молод вновь расправил щупальца тьмы и впустил холод. Тогда с нижних пластов явился Эзымайл и обернулся самой первой звездой, еще до Молода. Он взорвался, раскалывая верхние светила, как орехи. Молод с плачем собрал щупальца к углу мира и заснул.

Паркея опять началась. Она горела. Эзымайл приложил хвост ко лбу и стал вращаться вокруг нее.

– Привет, – сказала Паркея ласково.

– Привет, – сказал Эзымайл. – Погладь кота.

Приложение: Митины стихи

Кабацкая

Я родился и вырос в Москве. Здесь ржаная осень.

Тут и хлеба дадут, и по морде, – и всё без спроса;

а Василий, Ивану макушкой едва ли в пояс,

отправляет меньшому гостинец – соколий поезд.

Здесь из старого есть лишь река; как гимнастки лента

она вьется, холодная, узкая (суть memento

не пришедшего к этим далеким чертогам моря).

Две сестры по ней шлют корабли; и она не спорит.

Император разгневанный топчет родные судна;

там, где он, – тишина и фонтан, а вокруг всё людно:

от святого бассейна мосты переводят к раю;

от Нормандии Неман бульвары влекут к трамваю…

За рулем его нет комсомолки. Другие вещи

отрезают нам головы, впрочем, еще похлеще:

скажем, время бесстрастное красным октябрьским краем

отсекает тепло и светло. Мы тогда бросаем

якорь в желтых кафе, в магазинах с чужой одеждой

(здесь, конечно, сам Будда велел рифмовать с надеждой);

но не любим цветное, а любим гореть поярче.

Наш срок службы недолог. Пройти от нуля до старче

лет за двадцать возьмется любой, кто в зрачках вселенных

видит только рубли на фасадах Кремля нетленных.

Как ни странно, и здесь есть Васильевский! хоть не остров —

и не надо, пожалуйста, делать его погостом.

Что сказать о Москве? Матерятся, увы, до боли.

Черт-те что здесь зимой: на дороги насыплют соли —

и ботинкам ***, всё уныло, любовь неброска.

А вот жили б по-пушкински, было б не так и бродско.

Страттари

Из-под воды я вижу, как птицы

Свободной стрелой рассекают границы,

Движутся волны и мокрые ветры

Швыряют под киль кораблям километры

Я отчим Сан-Марко, палаццо Дукале,

Я тень под гондолой на каждом канале,

Я маска, с костюмом плывущая в паре,