– На сколько меня посадят? Спрашиваю я, от его хождений начинает кружиться голова, да и ушибленная нога начинает ныть. Он останавливается, смотрит на меня и садится снова напротив.

– Ты никуда не сядешь, - говорит он. От удивления у меня пропадает дар речи.

– Не сядешь, - повторяет он более уверенно.

– Чувак, у меня нет денег, и тем более их нет у моей мамы.

– Лапушка Юрий Викторович - говорит мужчина.

– Чего?

– Меня зовут Юрий Викторович.

– Денег все равно нет, - хмурюсь я. Серьезно, у этого человека в дорогом костюме фамилия Лапушка? Серьезно? Тем временем он закусывает нижнюю губу и задумчиво смотрит в сторону.

– Слушай, Микаэл, вот что я тебе скажу, а ты подумай. У тебя существует два выхода из этой..эм...комнаты. Либо твое дело передается моим давним другом в руки инспектора по делам несовершеннолетних, либо ты решишь поучаствовать в одной программе.

– В программе?
– не понимаю я.

– Да, видишь ли, я доктор психологических наук, и довольно успешный бизнесмен. Мне жаль мою машину, все же деньги на нее я зарабатывал тяжким трудом, но еще больше мне жаль тебя...

– Мне не нужна ваша жалость.

– Я в этом не сомневаюсь, - грустно вздыхает профессор психологических наук, - но хочешь ты того или нет, ты разлагаешься как личность, ведя такой образ жизни.

– Какой второй вариант?
– снова хмурюсь я. Он замолкает, закусывает губу.

– Ладно, - говорит он, - суть программы в том, что тебя помещают на месяц в незнакомую семью, в другую среду, так сказать, и ты учишься жить без своих темных дел ...если понадобиться, программа будет включать и лечение от наркотиков.

– Я не принимаю, - говорю я, и вижу сомнение в его глазах, и в принципе его можно понять, я был накачен наркотой со слов инспектора. И я не я, если не узнаю, кто меня так подставил.

– В общем, чтобы программа пришла в действо, нужен толчок. Этим толчком должен будешь быть ты.

– Вы промахнулись, профессор, - качаю я головой.

– Я так не думаю, - говорит он, - но выбирать только тебе.

Я на мгновенье задумываюсь. ' Тюрьма эта такое дерьмо, где тебя в один день могут отрахать во все дырки несколько чуваков', именно эти слова Размика из братства, отсидевшего за решеткой три года, всплывают в моей голове. И они не внушают оптимизма.

– Какая семья?
– неохотно спрашиваю я.

– Моя.

– Ваша? Вы будете наблюдать за мной как за чертовым хомячком? Что у вас для меня, клетка с колесом?

– У меня нет такой большой клетки, - вполне серьезно разуверяет меня Юрий Викторович, - но у меня есть дом, достаточно большой, и одна комната уже подготовлена для тебя.

– Ваш дом?
– удивляюсь я.

– Именно.

Мне на мгновенье кажется, что передо мной сидит сумасшедший. Но если у него ключи от моей свободы, мне пофиг, пусть это будет, хоть Чак Норрис.

– И что я буду делать в вашем доме?

– Ты будешь членом моей семьи.

Мне кажется, что мне слышится, но нет, он сказал именно это.

– У меня есть семья.

– Я в этом не сомневаюсь. И я не прошу от нее отказываться.

Наступает минутное молчание.

– А вам от этого что?
– спрашиваю я.

– Что?

– Что вы будете иметь с этого?

– Видишь ли, я оптимист по жизни, и я верю в исправление человека...некоторых людей. Я вижу в тебе много хорошего. Ты даже сам не видишь этого. И просто губишь себя. Так что, отвечая на твой вопрос, могу сказать так, хочу сделать мир чуть лучше.

– Я полон дерьма, - предупреждаю я.

– В каждом человеке есть хорошее, даже в самом плохом, - говорит он и снова встает, - а теперь нам нужно связаться с твоими родными и составить договор.

– Какой договор?

– В случае неудачи или бегства, или нарушения правил, ты возвращаешься в тюрьму и отсиживаешь свой срок, - выдыхает профессор и протягивает мне руку, - надеюсь, его не нужно будет применять.

Я, молча, пожимаю его сильную руку.

Потом через час приезжает мама, она смотрит на меня с большим осуждением, в ее глазах лишь слезы, и я готов на все, чтобы осушить их. Она внимательно выслушивает профессора, уже при его друге Страшные-Глаза. И говорит, что ей нужна минута с сыном.

– Что ты наделал?
– дает она мне весомый подзатыльник, - разве это мое воспитание? Разве так ты чтишь папин прах?

– А что? Я продолжаю его дело, - говорю я и снова получаю подзатыльник. Моя мама скрещивает руки на груди и демонстративно отворачивает. Я глубоко вдыхаю и подхожу к ней. Обнимаю за плечи, она разворачивается и плача обнимает меня.

– Твой папа никогда не был наркоманом. И я надеюсь, тебе хватило ума согласиться с этим профессором.

– Ма, я не уверен, что это хорошая идея, - снова подзатыльник, на этот раз более легкий.