И долго смотрел на него. Словно он держал «послание потомкам», некогда отправленное самому себе. Стоял, не спускал с него глаз и даже смог вспомнить мгновение, когда они закрывали его, он и Коннорс, в этом же офисе. Всю серьезность и надежду, сопутствовавшие им тогда. Уверенность в том, что речь идет о далеком будущем, настолько далеком, что его, казалось, не существовало. Однако сейчас оно стало явью и находилось прямо перед глазами. И настоящее, в котором они тогда пребывали, сейчас оказалось далеко позади, поблекнув, словно оно было просто сном и фантазией и никогда не имело места.

Именно так действовало время.

Оно проходило, даже порой пролетало стрелой.

И ничего нельзя было с этим поделать.

Он не шевелился несколько минут, стоял и рассматривал пакет и знал, что произойдет сейчас.

Ему требовалось вскрыть толстую упаковку.

Поднять крышку.

А внутри должна была находиться аккуратная пачка конвертов, на каждом из которых находилось имя, адрес и должность, и все содержали шифрованное сообщение.

И их требовалось разослать по адресатам.

А потом уже ничего не удалось бы вернуть назад.

Коннорс все слышал.

Естественно, а как же иначе.

Он вышел через тяжелую деревянную дверь, шагнул на террасу лишь в тонком форменном кителе, пусть воздух был ужасно холодным и наполнен маленькими кристалликами льда, не являвшимися ни дождем, ни снегом, ни градом, а скорее представлявшими собой некую промежуточную субстанцию. Он подошел и встал рядом, прислонился к стене, точно как Вильям, словно ему тоже понадобился глоток свежего воздуха, как будто он не мог отказать себе в удовольствии постоять на пронизывающем ветру и полюбоваться пейзажем.

Само собой они знали, что он накричал на нее. И сейчас их интересовало, как он себя чувствует, и едва ли речь шла о его душевном состоянии. Просто они хотели убедиться, что он в состоянии делать свою работу.

Они обменялись короткими взглядами. Поприветствовали друг другу без слов. Формально и корректно, и ничего более. И Коннорс задал несколько вопросов. Нет ли у Вильяма нужды в чем-то? Не требуется ли ему помощь? И нашел ли он что-то новое?

А Вильям отвечал точно так, как Коннорс и ожидал, и в принципе все сводилось к «нет», «нет, спасибо» и «к сожалению, нет».

Вот в целом и все. А потом наступила тишина, и пришел черед Вильяма нарушить ее.

Но не сразу, они постояли какое-то время молча, подпирая стену и обозревая окрестности, в то время как ветер бросал им в лица некое подобие заледеневшего снега. И только тогда он взял слово.

– Вы беспокоитесь за меня? – спросил наконец.

Коннорс пожал плечами:

– Судя по твоему голосу, ты видишь в этом нечто плохое.

– Как сказать. Зависит от того, что вас больше волнует, я сам или моя способность выполнить ваше задание.

Коннорс дернул головой.

Изобразил на лице некое подобие улыбки.

– А по-твоему, и то и то вместе невозможно?

Вильям ничего не ответил.

А они снова стояли молча.

Выдержав паузу, Вильям опять взял слово.

– Тридцать лет, – сказал он, по-прежнему смотря на озеро и горы по другую сторону от него.

Коннорс не понял. И Вильям почувствовал это, повернулся к нему:

– Столько ведь ты провел здесь. Тридцать лет?

Коннорс кивнул.

– Как ты, черт возьми, выдержал?

Вопрос, по идее, не должен был его удивить, но именно так и сработал.

Ему снова пришлось напоминать себе, что Вильям здесь всего неделю, самое большее. И даже если время, казалось, текло ужасно быстро, а годы чувствовались для Коннорса как месяцы, такой срок представлялся слишком малым, чтобы Вильям привык. Ведь как он успел бы сделать это?

Коннорс колебался. Искал хороший ответ.

Временами, когда знания обо всем становились настолько тяжелой ношей, что он не мог думать, и паника чередовалась с апатией, когда дни бежали непрерывной чередой, как бы сливаясь в один, и прогресс останавливался, тогда он действительно находился на грани. Но знал, что ему некуда деваться, и постепенно привык. Так и пролетела почти треть века.

И сейчас они стояли здесь, и даже если он знал, что конец приближается, все равно надеялся на счастливый исход. Во всяком случае, пытался. Какого бы труда это ему ни стоило.

– Человек ко всему привыкает, – сказал он просто.

Пауза.

– Как думаешь, я успею? – поинтересовался Вильям с улыбкой на губах.

И Коннорсу пришло в голову, что он впервые видит Вильяма улыбающимся так по-настоящему, без злости и с искренней теплой иронией, и это зрелище чуточку задело его за живое. Внезапно он почувствовал, что стоявший рядом с ним человек, собственно, мог стать другом, с кем они пили бы пиво, или бросали дартс, или чем там занимаются люди в действительности сегодня, если бы только эта действительность была другой и они не находились здесь.