Он хотел ответить, но не знал что.

Колебался снова.

– Мне пора, я не должен мешать твоей работе, – сказал он просто. Поскольку ничего иного не пришло ему в голову.

А потом оторвался от стены, выпрямился и двинулся назад к двери.

– Вы ошибались, – услышал он слова Вильяма позади себя.

И развернулся. Вильям тоже уже успел повернуться и сейчас стоял спиной к небу, горам и ветру, и их взгляды встретились.

– Ошибались? – спросил Коннорс.

– Наша первая встреча. В большом зале со столом, люстрой с проекторами. Вы еще говорили о том, что имеет наибольшее значение для меня, толкает на борьбу. По вашим словам, это были другие люди.

Коннорс посмотрел на него.

– Да? – сказал он наконец.

– Вы ошибались.

Он покачал головой.

Но не снисходительно, а как человек, не понимающий чего-то, но желающий понять, и здесь ему требовалась помощь.

Честно говоря, ему было трудно с людьми. Он мог идти под дождем, лишь бы не садиться в переполненный автобус, или перейти на другую сторону улицы, опасаясь оказаться в окружении идущих на экскурсию школьников.

И лучше всего чувствовал себя в своей компании. А остальных представителей рода человеческого он считал лишь необходимым злом, надоедливыми статистами в его собственной жизни, постоянно мешавшими ему и жаждавшими остановить его на Дроттнинггатан и продать абсолютно ненужную для него вещь.

И все равно сейчас, находясь здесь, он хотел обнять их всех вместе.

Всех тех, кого не знал, и вроде бы только и старавшихся позлить его, всех тех, кто находился там, за стенами замка, поскольку ужасно трудно строить мир полностью самостоятельно, пусть даже все чаще казалось, что, пожалуй, стоит попробовать.

Всех их.

Внезапно у него возникло желание сделать все возможное, чтобы они остались. Он хотел трясти их и кричать им, что они в опасности, сказать, что остановит ее. Да, он не знает как, но обещает найти способ ради них, ради себя самого, ради всех одновременно.

Все это он сказал.

Посмотрел на Коннорса такими лишенными эмоции глазами, что не существовало ни малейшего сомнения о том, сколь много горя они пытались забыть.

– И как, черт побери, можно связать одно с другим? – спросил он наконец.

Коннорс улыбнулся ему.

Теплой дружеской улыбкой или, по крайней мере, улыбкой человека, смотревшего на другого и видевшего, что тот не так глуп, как могло показаться.

– Все достаточно просто, – ответил Коннорс, глядя на Вильяма. – Не мы ошибались. А ты.

Снова тень улыбки на губах.

Коннорс у двери. Вильям у стены.

Двое мужчин, которые могли бы быть друзьями.

И на какое-то мгновение Вильям оказался там снова. В своей старой жизни, с покрытыми линолеумом полами и, конечно, теми же самыми компьютерами, как и здесь, но с гораздо худшим кофе и с ощущением, что он поболтал с коллегой, и что работа важна и ему по зубам, и что жизнь большей частью достаточно хороша.

И если он не спросит сейчас, когда тогда спросит?

Даже если это было ребяческим почему, оно ведь, пожалуй, выглядело вполне возможным?

Коннорс смотрел на него. Видел его желание сказать что-то. Подбодрил его кивком. И Вильям собрался с духом.

– Если я найду ключ, – сказал он. – Если.

Коннорс кивнул. Да?

– Что это означает?

Коннорс догадался, куда он метил своим вопросом.

И ответил единственным возможным для него способом.

Пожал плечами.

– Даже если мы создадим новый вирус? И даже если он заработает? – сказал Вильям, сделал паузу. – Нет ведь вакцины против того, который уже вырвался на свободу.

Прошло мгновение. Мгновение тишины.

– А разве не об этом речь? – ответил Коннорс. – Ведь если все человечество держится на одной схеме. И если мы успеем изменить ее. Разве это не лекарство само по себе?

– Откуда мы узнаем, что он будет распространяться достаточно быстро? И справится с другим, уже гуляющим по миру? И что произойдет, если я ошибусь, и у нас будут два вируса, которые распространятся и охватят своими кругами весь земной шар, и в результате люди будут умирать повсюду? Что произойдет тогда?

Коннорс посмотрел на него.

Глубоко вздохнул.

– Ты желаешь услышать честный ответ? – спросил он. – На все твои вопросы. Да? Я не знаю.

Последнее он произнес очень тихо, и его слова смешались с шумом ветра, и в какое-то мгновение невозможно было отличить одно от другого, и каким-то образом это казалось совершенно естественным.

Потом он вздохнул, тем самым нарушив тишину, и снова заговорил четко и громко.

– Однако, – сказал он, – я знаю, что произойдет, если мы не попробуем.