– Нормально. Я все равно левый глаз прищуриваю. Теперь и прищуривать не надо. Такое вот кино. Даже удобней. Только, кажется, все кости переломало. Болит везде.

– Дай посмотрю, - предложил Афонин.

Опарин встал, снял гимнастерку и нательную рубашку. На белом, лишенном загара теле, алели красные пятна и ссадины - следы сильных ударов.

Афонин нажал пальцем на большое пятно, расплывшееся по ребрам. Опарин охнул.

– Больно?

– Больно.

– А здесь?

– И здесь больно.

– Здесь?

– Больно.

– М-да, везде больно... Ребра тебе помяло, - поставил диагноз Афонин.
– Трещины, наверно. Такое бывает. Хорошо бы в баньку сейчас, потом медвежьем салом натереть. А так придется недельку потерпеть, не меньше. Потом заживет. А это что такое?

Сзади, на шароварах Опарина, отсвечивала вентиляция величиной с хорошую ладонь. А в эту неожиданную и совершенно не нужную вентиляцию выглядывала большая, с кулак, красная шишка, поперек которой протянулась широкая ссадина с запекшейся кровью.

– Ого!
– прищурился Афонин.
– Тебя и здесь зацепило. Снимай штаны.

– Еще чего!
– возмутился Опарин.
– А что там такое?
– И потянулся рукой, чтобы ощупать.

– Не трогай!
– удержал руку Афонин.

– Ну, и что там у меня?

– Откуда я знаю? Снимай штаны!

– Следует осмотреть, - поддержал Афонина Лихачев.
– Может там что-то серьезное. Может у тебя там ползадницы не хватает?

– Снимай!
– приказал Ракитин.

Опарин затравленно осмотрелся, не нашел ни у кого поддержки и начал медленно расстегивать ремень.

Солдаты ждали.

Опарин приспустил шаровары, затем и кальсоны. Все уставились на здоровенную кровоточащую шишку.

Попался Опарин. Ох и попался... Нельзя было пропустить такой удобный случай. Это же просто подарок расчету...

Начал, как это и положено по субординации, командир орудия.

– Вот фашисты!
– возмутился он.
– Правильно замполит говорил: никакой у них совести. Испортили человеку казенник.

– Думаешь, специально целили?
– спросил Афонин.

– Кто их знает. А еще хвастались - культурная нация. Вот вам вся их культура.

– Чего там такое?
– потребовал, чтобы ему, наконец, рассказали, чем они возмущаются.

– Фашисты тебе в самое важное место врезали, - посочувствовал Лихачов.
– Но, по-моему, не смертельно. Жить будешь. Неудобства, конечно, будут, но что поделаешь. С каждым может случиться. Враг не дремлет.

Дрозд не был верующим. За девятнадцать лет он не выучил ни одной молитвы и ни разу не заглянул в церковь. И когда Дрозду приходилось клясться, он никогда не произносил приличное: "Ей Богу!", отделывался вульгарным: "Провалиться мне на этом месте!" Но сейчас писарь увидел большую кровоточащую шишку на заднице Опарина, и его осенило. Он понял: это именно Бог наказал Опарина за все дурацкие шуточки и наглое издевательство, за " Кто ты такой?" за "Руки вверх!" и за все остальное. Действие Всевышнего Дрозд одобрил. Но удовлетворения своего демонстрировать не стал, а скромно прикинулся шлангом.

– Ай-ай-ай...
– протянул он, притворяясь, что сочувствует Опарину.
– Это же они из пулемета шарахнули. Так человеку задницу испортить! Ну, фашисты, и мишень себе нашли... Как же ты теперь?.. Ни сесть по-настоящему, ни в сортир сходить?..

Опарин изогнулся, пытаясь увидеть, что у него там нехорошее? От фашистов можно было ожидать любую пакость. Но ущерб находился на таком месте, что увидеть он ничего не смог.

– Да брось ты. Не могло меня туда ранить. Наверно, на какой-нибудь острый угол сел, когда в кузове болтало. Разбросали всякое барахло...
– Опарин опять потянулся рукой к больному месту.

– Руками не трогай, - прикрикнул Лихачев.
– Инфекцию занесешь.

Опарин отдернул руку. Инфекцию заносить не хотелось. Стоял послушно и уныло.

– Если занесешь микробы, опухоль получится, - предостерег Афонин.
– Потом ее вырезать придется. Ползадницы могут отхватить.

– Ты уж скажешь, ползадницы, - не поверил Опарин.

– А что, врачи - они такие. Там же полно хирургов. Им только резать дай. Не свое.

– Считаешь, что опасное ранение?
– спросил Лихачев.

– Трудно сказать, доктор нужен. Я в этом не особенно разбираюсь, - признался Афонин.
– У него еще и ребра не в порядке.

– Ерунда, - заявил Опарин.
– Сам сказал - трещины.

– Кажется, трещины. А может, и что-нибудь похуже. Вдохни-ка как следует.

Опарин вдохнул.

– Больно?

Конечно, больно было. Еще как больно.

– Терпимо, - не признался Опарин.

– И все-таки может быть перелом ребер.

– Отправляем в санбат, - предложил Лихачев.