Опарин же сразу сообразил, куда повел Лихачев, и уселся поудобнее, чтобы получить максимальное удовольствие. Дрозд тоже все понял, и приготовился выручать младшего сержанта. Но пока не знал, как это сделать.

– Красоту в ней видите?
– с чувством, как художник, спросил Лихачев.

– Красоту не вижу, - признался младший сержант.
– Но работать можно.

– Как это - не видите?
– удивился Лихачев.
– А благородная матовая желтизна черенка? А мягкие обводы и рациональная форма металлического полотна?

Младший сержант Бабочкин взял из рук Лихачева лопату и стал ее рассматривать, пытался обнаружить заявленные достоинства: благородную матовую желтизну черенка и мягкие обводы металлического полотна. Но не обнаружил. И подумал: а не подшучивает ли над ним этот долговязый, в промасленном обмундировании солдат? Он заглянул в глаза Лихачеву и утонул в их бесхитростной голубизне. Глаза свидетельствовали, что если есть на земле правда и простота, то они здесь, при Лихачеве и находятся.

Младший сержант Бабочкин устыдился своего подозрения. Он еще раз, теперь уже более внимательно, осмотрел лопату, но все равно ничего особенного не обнаружил. Перед ним была штатная саперная лопата, ничем не примечательная, ничем не отличающаяся от других, которые ему приходилось видеть раньше. Получалось, что не хватало у младшего сержанта Бабочкина фантазии, но именно сейчас афишировать свою серость перед новыми знакомыми ему не хотелось.

– Видите овеществленную народными умельцами красоту?
– не отставал Лихачев.

– Вроде вижу, - соврал младший сержант.

– Видит, - кивнул Лихачев Опарину.
– А ты говоришь - непривычному человеку сложно.

– Значит, острый глаз, - нашелся Опарин.

– Не глаз! Тут душа нужна! Прекрасное мало видеть. Его чувствовать надо! У человека, обладающего тонкой чувствительностью, при виде прекрасного, диафрагма издает особые колебания, - Лихачев вспомнил лекции искусствоведов, которые еще не такое выдавали.
– Вы имели отношение к искусству!
– нацелился он пальцем в младшего сержанта.

– Ну-у, - протянул тот и задумался.
– В какой-то степени. В самодеятельности участвовал.

– Что я говорил!
– торжествовал Лихачев.

– Ты покажи ему кирку, - предложил Опарин.
– Ту самую, у которой конец обломан. Тогда и увидим.

Опарин не представлял себе, зачем надо показывать кирку. Но верил в находчивость Лихачева.

– И покажу!
– с вызовом заявил Лихачев.

Он отошел к площадке, где лежал шанцевый инструмент, выбрал там нужную кирку и тотчас вернулся. Пытался пристроить эту злополучную кирку у стены траншеи, потом на бруствере, затем за бруствером на траве, но сам браковал все эти места и, наконец, расположил ее возле колеса орудия.

– Вот!
– он жестом экскурсовода указал на кирку-инвалида.

– Не увидит, - усомнился Опарин.

– Увидит! Он в самодеятельности участвовал, значит, имеет отношение к искусству.

– Не увидит!
– заявил неожиданно для себя Дрозд. И пришел в ужас. Получалось, что, вместо того чтобы выручать своего брата писаря, он помогает его разыгрывать.

– А посмотрим!
– Лихачев протянул руку в сторону искалеченного инструмента.
– Широкий круг колеса и на его фоне узкий серп кирки: образное изображение широты вселенной и утверждение достойного места в ней нашей Земли. Ручка прямая, как луч! Четкий символ бесконечности, вечности и движения вперед... Так?

Младший сержант Бабочкин видел и колесо, и сломанную кирку, и торчащую ручку. Но не мог понять, какое отношение они имеют к вечности, бесконечности и движению вперед.

– Частично вижу, - сказал он, чем обрадовал не только Лихачева, но и Опарина. Даже Бакурский заинтересовался.

– Вот!
– торжествовал Лихачев.
– А теперь берем лом!
– возвестил он тоном, каким опытный конферансье объявляет выход "звезды".

Он принес лом, вбил его в рыхлую землю бруствера и подошел к младшему сержанту.

– Вот так, на фоне неба, - Лихачев присел на корточки, приглашая младшего сержанта сделать то же самое, и посмотрел на лом снизу вверх.
– Правда ведь, есть в этом своеобразная символическая красота?

Затянутый этим напором, младший сержант Бабочкин тоже присел и посмотрел. А когда он вслед за Лихачевым распрямился, то готов был признать, что черный лом на фоне серого неба вполне может что-то символизировать. Но сказать ничего не успел, ибо увидел стоящего над бруствером Афонина. Афонин с изумлением таращил на них глаза. И Бабочкин понял - что-то здесь не так. Он оглянулся и увидел Дрозда. Когда взгляды их встретились, Дрозд сжал губы в ниточку и отрицательно помотал головой, предостерегая младшего сержанта. Остальное нетрудно было сообразить. И лопата сразу стала лопатой, сломанная кирка - сломанной киркой, а тяжелый неуклюжий лом даже на фоне неба оставался тяжелым неуклюжим ломом.

– Вы что, разыгрываете меня?
– спросил младший сержант. Спокойненько спросил. Не рассердился, а просто поинтересовался.

– Да. А что, разве нельзя?
– удивился Лихачев.

– Почему нельзя, можно. Хорошо сработано. Репетировали?

– Да что вы, экспромт, - обиделся Лихачев.
– Мы к репетициям никогда не прибегаем. Только экспромты.

– Сильны, черти!
– восхитился младший сержант, чем вызвал ответные улыбки. Когда тебя хвалят, это всегда приятно. А особенно приятно, если сам потерпевший оценил.