Шрифт:
– Не, все в порядке.
– Сыч дышал, закрыв глаза и кайфовал, - Не считая того, что у меня руки - как отбивные. По щиту прилетает очень больно.
– Ну, смотрите сами. У меня аптечка с собой, если что.
– Так ты, оказывается, не только водитель, но еще и медик?
– удивленно спросил Салага.
– Ага-а. Медик.
– лениво отозвался вместо неё Сыч, продолжая с наслаждением дышать полной грудью - Хоть и не хирург, но раны штопает ого-го.
– А что, у вас ранили кого-то?
– Разумеется, причем, не один раз.
– Сыч поглядел на Салагу, - Помню, как меня первый раз подстрелили. Кровищи, как с порося. Повезло, правда, что не задели ничего жизненно важного. Случай был - ну вообще, хоть картину пиши. Темная квартира, я сижу на табуретке в центре кухни, на пол газеток подстелил, чтоб линолеум не запачкать, Анька настольную лампу принесла, чтоб на спину мне светить... Зашивает меня, я типа кашляю, чтоб от боли не орать. Анька плачет, и ее слезы соленые мне прямо в рану капают... Да-да, Ань, не отворачивайся, всё так и было. Плачет, значит, зашивает и говорит сквозь слёзы: "Ну зачем ты это делаешь? Зачем под пули лезешь?". Ну чисто нуарное кино.
Анька обиженно отвернулась. Сыч, видимо, рассказал нечто, о чем ей не хотелось вспоминать.
– Любит она меня, дурака.
– Сыч с лукавым прищуром глядел на Анькину спину, - Что нашла только?...
– Заткнулся бы ты, - прошипела Анька, поворачиваясь, - А не то я...
– Извини-извини!
– Сыч примирительно поднял ладони, - Я не хотел ничего такого...
– Да пошел ты! Не хотел он!
– Анька снова завелась с пол-оборота, - Вечно ты ничего не хотел! Даже когда открытым текстом предлагали, не хотел! Тоже мне... "Сыч наш тоже вертолёт - х..й большой, а не встает"!
– Оу...
– Салага никак не рассчитывал узнать такие подробности из личной жизни боевых товарищей, - Я, наверное, пойду пройдусь.
– Стой. На. Месте.
– процедила Анька с такой злостью, будто ядом плюнула, и, резко повернувшись на каблуках, пошла к машине, села в кабину, и включила радио, запевшее что-то нерусское.
– Что это с ней?
– Отойдёт.
– пожал плечами Сыч, - Пошли-ка за пивом сходим...
Вернувшись с пакетами, издающими "звяк-звяк", Сыч и Салага заглотили мигом по бутылке - даже и не заметили ,как проскочила.
– А ведь еще вчера я не пил...
– Салага отрывал кусочки от этикетки и бросал себе под ноги.
– Ага, и не трахался, наверное.
Салага покраснел и что-то промямлил, но Сыч его перебил:
– Да ладно тебе! Видел я, как ты ту деваху охомутал. Она и мявкнуть не успела.
– Сыч заржал и, открыв еще одну бутылку, передал ее Салаге, - Подкатил, как настоящий мачо, танцы, угощение, все дела.
– Да?.. А я не помню.
– Салага забрал пиво и присосался к горлышку с грустным видом.
– Ну дык... Виски с водкой - это вам не гондон надуть.
– Ты специально меня так напоил?
– Разумеется. Тебе до нервного срыва оставалось 5 минут.
– Сыч усмехнулся, - Уж я-то в этом почти эксперт.
Молчали. Пили холодное пиво и теплый воздух, наполненный неповторимым ароматом ночных улиц. Свежего воздуха, пыли, и испаряющейся с асфальта воды, которой щедро орошали дорогу машины-поливалки.
– Слушай, Сыч... Я уже спрашивал об этом, но ты так и не ответил. Что с тобой такое стряслось, что тебя в психушку упекли?
– Э-эй. А как-нибудь тактичнее нельзя?
– скривился Сыч.
– Прости. Я пьян.
– Салага мгновенно осознал свою ошибку, и выглядел так, что, будь у него хвост - он бы его непременно поджал.
– В принципе, ладно. Не страшно... Хрен с тобой, расскажу. Тем более, что никакой это, в принципе, не секрет, и вся Команда давно всё знает...
– Сыч надолго замолчал, собираясь с мыслями, и затем начал свой рассказ.
– Когда нас взяли и отвезли в тот загородный дом, то посадили в подвалы и принялись допрашивать. Ну, ты знаешь, тебе рассказывали. А вот то, чего тебе не рассказали - на меня допрос подействовал. Я ж всю жизнь был таким крутым перцем, что просто ах, а тут...
– Сыч тяжело вздохнул, - Они ж меня не били даже. Серьезно. Взяли на раскаяние и на страх тюрьмы. Говорят, "Все, хлопчик, допрыгался. Сейчас мы тебя оформим, и пойдешь ты по этапу. За все твои прегрешения тебе светит пожизненное - это к бабке не ходи". Вот тут-то меня и проняло. Когда стрелял - не пронимало, когда убивал - не пронимало, а тут - до глубины души прям. В самую точку. Думал, что родителям скажу - позорище ведь для семьи. Старики мои такого бы не выдержали. А эти суки поняли, что слабину нашли, и давай давить, что есть силы... Додавились и сломали. Я ж перед ними плакал навзрыд. И на коленях ползал, представляешь?... Едва ли не руки целовал... Унижался, как только мог.
– Сыч горько усмехнулся, - И сдал всех-всех-всех. С потрохами... Шкуру свою спасал, козёл. Ребята знают, и зла не держат, а вот я себе простить никак не могу. И не прощу. И низости этой моей, и предательства. Не смогу просто.
В глаза Сычу сейчас было страшно смотреть - такая в них была жестокость и холодная безжалостность. И от осознания, что все это направлено на самого себя, легче не становилось, скорее, наоборот.
Салага пил пиво и молчал.
Сыч тоже.
– Пошли.
– сказал он, допивая и вставая с лавочки, - Посмотрим, как чего там Дубровский накопал.
18.
Салага уже чувствовал себя опытным воякой.
Прошла неделя с момента разговора с Сычом, и с тех ни одной ночи не обходилось без стрельбы. Громили всё, до чего могли дотянуться: отстреливали мелких уличных дилеров, ловили и допрашивали рыбешку покрупнее, прикрывали квартиры-притоны, где ошивалось самое дно наркоманского общества - опустившееся, потерявшее человеческий облик и наполовину сгнившее. У нормального человека от подобных картин волосы встали бы дыбом, и как Салага не повредился рассудком - большой вопрос. Он стал хуже спать, часто психовал по пустякам. Получил пулю в грудь, по счастью, из травмата, и отделался только здоровенным синяком, на который Лиза косилась, но ничего не говорила.