Шрифт:
Сыч, также успевший пострелять резиной, подскочил к заднему сиденью, открыл изнутри дверь, схватил генерала за шиворот, и вытащил из машины.
– Сыч!...
– послышалось вдруг с переднего сиденья, - Сыч, ё.. твою мать!... Ты что ж творишь-то, падла?... Ты... Ты что?...
Увидев говорившего, Сыч просто опешил, и, если б не Салага, потянувший его в сторону, то он так и стоял бы, ошарашенно глядя на сидящего впереди генеральского охранника.
– Давай-давай-давай!
– кричал Салага, которому пришлось едва ли не в одиночку запихивать корчащегося от боли тучного и потного генерала в автобус, - Поехали! Жми!
– это он уже кричал Аньке, которая, насилуя и без того убитую машину, резко развернулась и погнала по ухабам, что было сил.
– Что там случилось?
– спросила она Салагу, оборачиваясь.
– Да я не знаю!
– проорал Салага, защелкивая браслеты на запястьях генерала и вставляя ему в рот кляп.
Зашипела рация:
– Анька, говорит Сыч, прием... Анька, говорит Сыч, прием.
– Слушаю!
– Мы не едем в штаб, повторяю, в штаб не едем.
– Салаге было не совсем понятно сквозь шум двигателя и помехи, что именно ей говорит Сыч, но Анька, видно, была привычна к таким переговорам.
– Что там у вас случилось?
Рация молчала секунд десять, а затем вновь ожила:
– Жора случился. Жора был в той машине.
Анька аж рот открыла. Она держала гашетку рации нажатой, и молчала, не в силах что-либо сказать.
– Ах ты ж ни х..я себе...
– выдавила она, наконец, -Ок, куда едем?
– Давай за нами.
– фургон с Дубровским и Сычом обогнал Аньку и свернул куда-то направо.
– Что там?
– спросил Салага.
– Жора...
– Тот самый?
– удивился Салага.
– Ага.
– Но вы ж говорили, что он на Кавказе!
– Да знаю я, что мы говорили!
– взорвалась Анька, - Сегодня на Кавказе, завтра генеральский холуй! Сядь и сиди молча!
Салага не стал рисковать, и подчинился.
Дубровский увел машину куда-то за пределы МКАД, на север, туда, где Салага еще не бывал. Оживленная трасса сменилась какой-то проселочной дорогой, потом вообще начался натуральный лес, и, в итоге, машина остановилась возле небольшой лесной избушки.
– Хвала богам, не застряли.
– сказал Дубровский, вылезая из машины, - Тут обычно только посуху можно проехать, чуть какой дождь - и все, каюк, только трактором вытащишь.
– Куда ты нас завез?
– спросила Анька, оглядываясь и отбиваясь от полчищ комаров, которые облепили ее голые руки и плечи.
– Это охотничий домик. Тут, обычно, егеря живут, когда большие партии охотников водят - на кабана, там, или на лося.
– А сейчас?...
– спросил, было, Сыч, но Дубровский его успокоил:
– Все нормально. Сейчас этот домик почти не используют. Подмосковье же - зверя почти нет.
– Ну, тогда я спокоен.
– кивнул Сыч и направился к машине.
– Забери с собой на всякий пожарный стволы и броню. Генерала - вон в тот сарай.
– А от комаров ничего нет?
– спросила Анька, обхлопывая себя со всех сторон. Над ней к этому времени собралась целая жужжащая туча.
– Погляди в доме. Там не закрыто.
Анька убежала в дом, Дубровский взял стволы, а Сыч волоком потащил генерала в сарай, где пристегнул его наручниками к столбу, а кляп не тронул.
– Слишком жирно будет.
– сказал он в ответ на сердитый взгляд Гаврилова, - Пока так посидишь.
В избушке уже зажгли керосиновую лампу. Анька сидела, закутавшись в старое покрывало, а Дубровский разжигал печь.
Тишина и спокойствие. Будто и не было гонки по Москве, стрельбы, похищений и прочей грязи и мерзостей... Другой мир. Тихий и чистый.
– Ловко у тебя получается.
– сказала Анька, убивая очередного комара.
– Опыт...
– Теперь менты точно узнают, что это мы... Того?
– Ну... будем считать, что да. Жора, конечно, свой парень, но мы в последний раз видели его шесть лет назад. Черт его знает, что у него теперь на уме. В штаб теперь нельзя, нас там ждать будут - это я тебе голову на отсечение даю.
– Пло-охо.
– как то по-детски обиженно сказала Анька.
– Да уж, не хорошо...
– Дубровский закрыл дверцу печки, - Спать надо, поздно уже. Я покараулю первым, Сыч вторым, ты - третья, Салага - под утро.
– Ага.
– кивнула Анька, устраиваясь на узком диване и отворачиваясь.
– Спокойной ночи.
– Спокойной...
Последнее, что она запомнила перед тем, как заснуть - это сидящий на низенькой табуретке Дубровский, неторопливо орудующий в печке кочергой, и шевелящий губами в неслышном разговоре с самим собой.