в своих белых блузках и ярко-красных галстуках, подбегали к героям жатвы и

вручали им большие букеты цветов. Перед малость смущенными от таких почестей

победителями суетились газетчики, фото- и телерепортеры, которых старались

потеснить "фундаментальные" кинематографисты. Параллельно шла запись на

магнитофонную ленту коротких репортажей, а точнее бы сказать - рапортов

самих героев, которые на будущий год брали на себя повышенные обязательства.

Затем началось праздничное веселье, распространившееся на всех собравшихся

на главной городской площади. Крики "ура", цветы в воздухе, музыка, пляски,

хороводы!.. Словом, да здравствует Кормилец Хлеб! Слава Хлебу! Пусть растет

он даже на камне!..

В желании получше разглядеть людей мама так подалась вперед, что чуть

было не ткнулась лбом в кинескоп телевизора. Дедушка стоял позади, засунув

руки за ремень, как граф Лев Николаевич Толстой, и бормотал, кажется,

впервые одобрительно:

– Беш-майор... Коровьи образины!.. Вот это я понимаю! У них есть что

положить в амбар!.. Не будет гулять ветер по сусекам!..

Мама прямо-таки выпивала своими голубыми глазами все, что видела на

экране телевизора. В глазах этих сохранилась с девичьих еще лет

небесно-чистая синь, как сохранялась она с молодых лет и у ее отца, моего,

значит, дедушки. Над ними, глазами, оказалось не властно время. Ни годы, ни

бесконечные заботы и нужда, ни солнечные жгучие лучи на поле, ни пылища -

ничто не могло притуманить голубых, как лазурь, и широко и наивно раскрытых

на мир маминых очей! Сейчас они светились счастьем и умилением.

– Большой каравай испекут эти люди!
– сказала она с придыханием и

умолкла, не найдя других слов, чтобы выплеснуть вместе с ними душевное

волнение. Она жадно пожирала взором щедрость степи, горы пшеницы на токах,

колонны грузовиков с полными кузовами золотого зерна, такого золотого, что

хоть нанизывай его на нитку и вешай на шею вместо ожерелья из янтаря.

Хлебное зерно - мамина слабость, тревога, боль, радость и безмерное

счастье. Она вроде бы и родилась с крохотным серпиком в руках. Бывало, во

время страды никто в селе не мог сравниться с нею по проворности, с какой

она орудовала серпом. Впрочем, один все-таки нашелся. Но это был мужчина. С

тонкими, как у женщины, руками и шустрыми, как у зайца, ногами, этот обгонял

маму. Тудос Казаку, прозванный Врабиоюлом, то есть Воробьем, действовал

серпом, как фокусник или эквилибрист в цирке; и наблюдавшие за ним люди не

могли заметить, как он это делает. А вот мой отец считался - по

справедливости - плохим косарем. Работать с серпом вообще не любил. Приехав

к своей делянке ранним утром, снимал рубаху, расстилал ее на меже, бросал

тут же серп и приступал к жатве, то есть выдергивал пшеничные стебли с

корнем, набирал из них. сноп за снопом. Дело двигалось хоть и медленно, но

верно. На утренней заре пшеница была росной, влажной, из нее легко было

скручивать пояса для снопов, так что не нужно было бегать за водой к

колодцу, чтобы смачивать стебли для поясов-жгутов, или искать папоротник с

той же целью.

Нельзя сказать, что отец вовсе не умел жать серпом. Умел, конечно, не

такое уж это хитрое дело. Но после работы у него очень болела поясница.

Дедушка в этом отношении шел еще дальше моего отца: о серпе он и

слышать не хотел. Он хорошенько оттачивал свою знаменитую косу-крюк и за

один день мог уложить целую десятину пшеницы или ржи. Укладывал двумя

способами: рядком, плашмя и под прямым почти углом, когда срезанные стебли

прислонялись к стене еще не скошенной пшеницы колосьями вверх; при втором

способе было удобно вязать снопы. Однако так убирался хлеб, когда посев у

нас был большим. А при малом мама не разрешала лезть в него с косой. Брала в

помощь себе сестер и жала пшеницу, рожь ли серпом. Позже тетка Анисья

приходила со сеоими дочками. В такие дни и я получал серп, да притом еще

самый лучший, новенький и острый, как бритва, чтобы я не хныкал и не

привередничал, не задирал каждую минуту голову и не таращился на солнце.

Из-под наших рук рождались и убегали назад ровные рядки хлеба: колос к