игрушкой!..

Никэ выслушивал, а говорил свое:

– Человек весь день работает на комбайне, вечером хочет отдохнуть

по-человечески, посмотреть футбол, а ему суют под нос этот твой "Сельский

час" с тем же самым комбайном крупным планом! Кому они его показывают?..

Горожанам?- Эка невидаль!" А мы, сельские, своими руками ощупываем и землю,

и машины на этой земле! Городским жителям этот "Сельский час" до лампочки!"

– Иди, иди к своему бадице Василе. Не мешай мне смотреть!

Мама настолько осмелела, что уже не смотрела на телевизор как на бомбу

замедленного действия. Сама включала, меняла каналы, отыскивая нужный для

себя, и доводила Никэ до того, что он вскакивал и пулей мчался к бадице

Василе. Если не заставал того дома, бежал в школу: коль скоро Иосуб Вырлан

прозвал Телевизором школьного мерина, директору десятилетки ничего не

оставалось, как приобрести настоящий телевизор и установить его в

учительской. Теперь их было два: один в школе, а другой во дворе - в

"оглоблях".

В школе для Никэ всегда находились такие же пламенные болельщики, как и

он сам. Даже более горячие, чем бадица Василе Суфлецелу. На трансляцию

футбольного матча приходили все молодые учителя, не успевшие обзавестись

семьями, а значит, и своими домами, где бы можно было поставить телевизор.

Никэ был в эти дни как неприкаянный. Его молодая жена все-таки уехала

на берег Дуная, к матери, чтобы под ее крылышком разрешиться от бремени. В

Кукоару, к родным Никэ, она приезжала лишь затем, чтобы показать пятна на

припухшем, подурневшем лице. Ох уж эти молодые женщины! Они боятся родов как

огня и к определенному природой сроку стараются быть поближе к матушке.

Никэ нервничал, а мама утешала его. Утром и вечером кормила его сама в

нашем доме, а когда он уезжал на работу, совала в мотоциклетную люльку

продукты на обед. Попутно исподволь "агитировала", чтобы сын перебрался со

своей агрономической наукой в кукоаровский совхоз.

– Да разве в том дело, где работаю? Мне что тут, что там. Дело...

– Знаю, в чем твое "дело". А ты не беспокойся, сынок, молодые бабенки

всегда так... поближе к мамке. Там им не так страшно. Так что не волнуйся,

ничего с ней не сделается!

– А мать разве поможет? Рожать-то все равно надо самой!

– Эх вы, мужчины! Ничегошеньки-то вы в таком деле не смыслите!

Отец беззвучно посмеивался в щетинку усов: теперь он опять оставлял

щеточку на верхней губе, под самым носом. В конце концов не выдерживал и

подавал свой голос:

– Ты, мать, сама ничего не понимаешь. Никэ боится другого: там, на

Дунае, в роддоме меняют мальчиков на девочек..,

– Как это... меняют? - встрепенулась мама. - Как, разве там не

повязывают руку младенца красной ниточкой с фамилией родителей?., Ведь у нас

тут, кажется, так делают?..

– Местным, может, и повязывают, - продолжал психологическую пытку

отец, - а как узнают, что новорожденный мальчонок из подгорян, из наших,

стало быть, краев, так сразу же вместо него подсунут родильнице девчонку!..

Такая привычка осталась у дунайцев со времен татаро-монгольского нашествия.

Ведь и самого Никэ подобрала у нас, выкрала девка с Дуная!..

Отец подмигивает мне. Потешается над растерянностью мамы. Она верит

каждому его слову. Косит отец глазом и в сторону Никэ: как запоет он, когда

его красавица привезет с Дуная не ожидаемого мальчика, а девочку? Никэ

отмахивается от отцовских шуток, но и он чувствует себя неспокойно. Думает о

чем-то, перебирает что-то в своей голове. Задумывается глубоко и мама,

прикидывает что-то в уме. Оказывается, она вычисляет: на каком месяце

родятся мальчики, а на каком - девочки. Потом начинает вспоминать все

последние сны невестки, разгадывать, за каким что следует ожидать. После

глубокомысленных счетов и пересчетов допытывается у Никэ, не тянуло ли его

жену на квашеную капусту или на соленый огурчик, когда была на сносях. Слово

"беременная" для мамы было чуждым, и она никогда не пользовалась им. По

тому, чего более всего хотелось съесть беременной женщине, какие сны чаще