колосу, стебелек к стебельку. Бурдюк с водой или вином все время убегал от

солнца, его то и дело переносили в тень. Нас, детей, приводили в восторг

красные маки, кровеносными сосудами растекавшиеся по пшеничному полю. Там и

сям на меже виднелись темно-зеленые шары перекати-поля, "умбра епурелуй",

что означает "тень зайца". Под него-то и прятали бурдючок. Когда мы сильно

уставали, то бежали к бурдюку. В таких случаях мама захватывала своим серпом

и мою полоску. Чтобы работа спорилась, отец подносил к рядкам смоченные

жгуты для снопов. Вязал их сам, красиво и аккуратно. К вечеру мы сносили их

на середину делянки. Там отец укладывал их в крестцы - по тринадцати снопов

в каждом. Один, самый верхний, служил крышей на случай дождя. Были кучи из

семнадцати и более снопов, они уже назывались копнами и свидетельствовали о

хорошем урожае.

На жатве я был похож на отца и дедушку: мне тоже не нравился серп. Он

быстро утомлял меня в знойный день.. А вот таскать снопы мог сколько угодь

но. Таскал бы, кажется, круглые сутки. Особенно нравилось увозить их с поля.

Отец научил меня, как складывать снопы в рыдванке. Снопы отвозили на ток, и

там вырастала скирда выше нашего дома, под ней, в тенечке, мы отдыхали. На

эту пору множество золотистых скирд вырастало в селе и вокруг села, было

приятно бродить среди них и прятаться за ними. Казалось, за каких-нибудь

два-три дня вырастал сказочный город с золотыми домами причудливых форм.

Город с узенькими средневековыми улочками и переулками. Город, полный

колдовских чар, особенно в лунную ночь. В какой-то час посреди этого города

появлялся локомобиль с молотилкой. Он начинал чихать, попыхивать дымком. Дым

смешивался с упоительно-вкусным запахом молодого хлеба. Мужики толпились,

хлопотали, чтобы стать в очередь для обмолота своих скирд. Возы с пшеницей и

рожью выплывали отовсюду, окружали, брали в полон молотилку. А у самой

молотилки кипела работа. Одни привозили на волах воду для паровика, другие

волокушей отгребали обмолоченную солому, третьи, самые умелые, укладывали ее

в небольшие копны, чтобы потом сподручнее было увезти ее на свое гумно.

Парни с могучей мускулатурой подбрасывали снопы на дощатую площадку. Там

самые красивые и тоже сильные девки разрезали жгуты, "растряхивали" стебли,

чтобы с ними мог справиться мельничный барабан. А "задавалой", то есть

человеком, который направляет в барабан пшеницу или рожь, ставился человек

не только самый выносливый, но и самый искусный: он должен был исполнять

работу трудную, но и тонкую одновременно. Готовую пшеницу отвозили в фурах и

фургонах на свои тока, где можно было ее хорошенько провеять и убрать в

амбары. Механики от паровика и молотилки вертелись возле бухающих и

рокочущих своих машин в огромных очках, предохраняющих глаза от пыли, в

которой тонули все и вся. Один все время находился у барабана,

захватывающего охапки пшеницы и направляющего их в прожорливую утробу

молотилки. За молотилкой, по пяти-семи рукавам, текло зерно прямо в

растопыренные мешки. Наполненные оттаскивались в сторону, а их место

занимали порожние.

Муравьиная, общинная, целенаправленная и осмысленная канитель

захватывала, подогревала людей. Ржание лошадей, мык волов, крики

возбужденного народа, скрип и тарахтение колес, шумная беготня с мешками

парней, хвастающихся своей силушкой, взвизгивания девушек от щипков

ухажеров, хохот - все сливалось в пеструю картину, как бы венчающую хлебную

страду на селе. Молотилка пела, захлебывалась, сердилась, когда барабанщик,

или задавала, как называют его в некоторых краях, пихал в ее зубастую пасть

слишком большую порцию пшеницы. Паровик, он же локомобиль, пронзительным

свистом давал знать, что ему надо воды, воды, воды. v Воды и топлива, чтобы

вырабатывать пар - главную его двигательную силу. Одна артель мужиков,

объединившихся для того, чтобы нанять молотилку (у одного-то - кишка тонка

для этого!), сменяла другую.

Тут же договаривались, кто и сколько людей может выделить, кто подаст

лошадей, а кто волов. Пыль стояла до самых небес, но никто не замечал ее,