потому что запах нового хлеба был той очистительной, освежающей душу силой,

перед которой отступали все другие запахи, и, кажется, даже сама пыль не в

состоянии была проникнуть в легкие.

Я с отцом и еще несколько человек из нашей артели отвозили зерно от

молотилки. В каждом дворе нас ожидали веселые хозяйки. Поощренные их

радостными улыбками, мы играючи сбрасывали мешки. Мне нравилось, когда отец

скрещивал свои руки с моими, подцеплял мешок, который в таком случае не

казался уж очень тяжелым. Если в каком-то дворе амбары были еще не готовы,

сусеки не прошпаклеваны, мы уносили мешки в каса маре, то есть в дом для

гостей, и высыпали пшеницу прямо на пол - в таком разе она попадала на самое

почетное место, на что, собственно, имела полное право... Некоторые хозяйки

выходили нам навстречу с кувшинами вина. Нас угощали самой вкусной едою,

какая готовится лишь по большим праздникам.

Шла пшеница! Шел хлеб! В пшенице зароются и будут храниться целую зиму

отборные яблоки и айва. Да здравствует мать-пшеница!.. Мы берем из рук

хозяйки по стаканчику и выпиваем. Закусив, желаем дому хорошего урожая в

будущем году: пусть растет пшеница даже на голых камнях! Пусть будет ее

стебель толщиною с тростник, а колос с воробья, зерно - величиною с

горошину! Однако как бы ни были гостеприимны хозяева, нам нельзя было

задерживаться: нас ждала у молотилки артель. Боялись и хватить лишку. Мешки

тяжелые, от них и у трезвого подкашиваются и дрожат ноги. И носить их

приходилось не только в амбар, но и на чердак дома по ступенькам крутой

лестницы. Стаканчик винца, конечно, грузчику не помеха, только бы знать ему,

стаканчику, меру, чтобы ты им командовал, а не он тобой. Ведь не всякому

доверялось развозить хлеб по дворам. Для этого выбирались люди

исключительной честности и порядочности, без единого пятнышка на совести.

Дорога от молотилки к дому немалая. Нечистому на руку возчику ничего не

стоило бы сбросить мешок-другой в виноградник, в кукурузу, за плетень

родственничка. Так что приходилось отбирать честных.

Свистит требовательно паровичок. Жалобно стонет молотилка. Мы с отцом

выжимаем последние силы из лошадей - нам кажется, что там нас ждут, людям не

во что насыпать зерно, оно из всех семи рукавов течет прямо на землю, и

паровик задыхается либо без воды, либо без топлива - оттого и

плачет-свистит. Мчатся повозки с бочками. Мчимся мы с опорожненными мешками.

Взбудоражено все село...

О чем-то задумалась мама перед "голубым экраном". Не о серпе ли тоскуют

ее руки? Но что делать серпам, когда и зерновым комбайнам негде развернуться

в наших полях? От края и до края раскинулись по ним виноградники, бегут,

вызывая рябь в глазах, белые столбы подпорок. По всем возвышенностям и

склонам гор покачивается на шпалерной проволоке виноградная лоза.

Виноградники и небо. Небо и виноградники! Мелькают на экране телевизора

механизированные тока, текут пшеничные ручьи в кузова машин из жерл

комбайновых бункеров. Запахи гумна, хлеба и пыли, неповторимые, хотя и

повторявшиеся из года в год, из столетия в столетие, ни с чем не сравнимые

эти запахи можно вызвать лишь памятью обоняния. Не оттого ли вздрагивают ее

ноздри, не оттого ли так глубоко она вдыхает в себя воздух? А не погрустнела

ли мама? Не смущает ли ее собственная совесть: наработавшиеся руки мамины

теперь постоянно побаливают от кистей до самых плеч, и мама не может месить

тесто и выпекать большие калачи, как делала еще недавно. Отец знает это и не

заставляет ее возиться с квашней, вставать к замешенному тесту по нескольку

раз за ночь. Она никому не жаловалась на свою боль, переносила ее молча.

Отец же по-настоящему понял ее страдания лишь "а свадьбе Никэ. Глава нашего

семейства заказал свадебные калачи в сельской хлебопекарне - так теперь

поступают почти все кукоаровцы. В прежние времена с калачами у нас была

целая история. Какая б непогодь ни была на улице, мама гнала мужа непременно

в Бравичи, на мельницу Миллера. Лишь тесто, изготовленное из муки, смолотой

вальцами Миллера, можно было сделать почти воздушным и таким тягучим, что