И Маша сидела — тихо-тихо, как та самая дрожалка, хотя Маша и не знала, кто это такая, но, то и дело вздрагивая то от резких вскриков, то от подозрительных шорохов, очень хорошо её понимала.

Она неторопливо, стараясь даже не глотать громко, жевала жевалки — они оказались плотно-резиновыми, со слабо выраженным вкусом, напоминающим хлебный, а главное — не противными и сытными.

Запитые водой из фляжки, жевалки приятно наполнили желудок, и Машу тянуло в сон.

Но она упорно открывала слипающиеся глаза и всматривалась — всматривалась до рези в стремительно темнеющий воздух над чуть колышущимися папоротниками, в тёмные просветы между их стволами. Скоро уже ничего нельзя было рассмотреть. Ночь не пришла — она упала на джунгли, как падает на свою жертву хищная птица, распластав крылья и мгновенно накрыв своей тенью.

Куси всё не было…

========== Глава 23. Ночные страхи ==========

И ночная темнота в этом мире тоже была плотной, тугой. Она тоже колыхалась, подобно вечерним теням, уплотняясь там и тут, сгущаясь и образуя пугающее, меняющее форму каждый миг, но тающее в чернильном мраке, прежде чем страх сменится узнаванием: это всего лишь ветка, дерево, куст…

Может быть… — шепчет едва слышный шорох, может быть… Но куда же исчезли они, если это так? — шелестит ветер.

Где-то раздался полузадушенный писк, что-то хрустнуло, сосредоточенное шуршание, нарастая, приближалось, но вдруг резко оборвалось… Хрупанье, шорохи, стонущие и стенающие, словно от безутешного горя, звуки.

Краткий период затишья, всего каких-нибудь десять-пятнадцать минут, когда дневная жизнь уже затаилась, отыскав укрытия, а ночная не успела пробудиться, — закончился.

Потягиваясь, зевая, расправляя занемевшие лапы и крылья, щёлкая стальными челюстями или клювами и выпуская загнутые когти, мерцая глазами, для которых темнота — не преграда, и поводя носами, чующими добычу за километр, разворачивая щупальца и постукивая клешнями, выходят в ночь её дети — охотники.

Их извечная игра — прятки. Они всегда водят. Кто не спрятался — они не виноваты…

Маша съёжилась, прильнув к стволу, подпирающему спину, вжавшись в углубление между корнями. Где же Куся? Принадлежит ли он к касте охотников? И если да, то насколько опасна для него ночь?

Маша была почти уверена, что его мерцающие кошачьи глаза могут видеть в темноте, значит, тёмное время суток — это и его время. Он спал, когда она разбудила его своим визгом, но это ещё ни о чём не говорит, ведь он мог быть слишком измучен своим бегством из разорённого черноглазами гнезда.

Куся явно собирался найти убежище на ночь… Вспомнились зловещие морги… Значит, эта шевелящаяся тьма для него опасна. Очень опасна. А она, такая большая и взрослая, ничего не может сделать. Сидит здесь — точно, как он сказал: как дрожалка. Дрожалка и есть.

На этой самой мысли, папоротник прямо перед ней тихонько шевельнулся и из переплетения его стволов и листьев показалось… Да не видно там было ничего, кроме тени, чуть более тёмной, чем окружающая темень!

Но Маша почему-то решила, что это Куся, так твёрдо решила, что даже руку протянула — туда, к тени. И рука встретила что-то невесомо-щекотное, что-то упругое и что-то пушисто-шёлковое. Сяжки, усики, уши, — молча опознала Маша.

Из тени фыркнули — тихо-тихо, но с такой, знакомой уже, иронией, что девушка невольно расплылась в улыбке, сидя под деревом, затерянным в инопланетных джунглях, в полной опасностей ночи, она улыбалась, потому что к ней вернулось это странное существо, потому что оно живо и, кажется, вполне здорово.

Рядом едва слышно захрустело и совсем уж тихонько — зачавкало.

— Куся, — решилась подать голос, вернее, шёпот Маша. — Это ты?

— Я, конечно, кто ж ещё… — прошелестело рядом не вполне внятно, — если бы был не я, то сейчас бы не грызуном, а тобой закусывал… Не мешай… — похрустывание и почавкивание возобновились.

Маша вздохнула. Охотник. Грызуна немного жаль, но ничего не поделать. Она тоже мясо ест. Ела… Только она — старое, а Куся — свежее и самопойманное. Значит, он охотник, а она, выходит, падальщик…

Минут пять Маша с каким-то, почти материнским, удовольствием слушала тихое жевание и хруст. Похоже от неведомого грызуна не должно было остаться ни ножек, ни рожек — вообще ничего. Но очень скоро всё стихло, и Куся придвинулся поближе. Маша разочарованно вздохнула.

— Он уже кончился? — спросила она шёпотом.

— Да, — Куся тоже вздохнул, но его вздох был удовлетворённым, сытым. — Это же грызун, а не травоед.

— Совсем маленький, наверное, — продолжала беспокоиться Маша.

— Почему маленький? — благодушно удивился Куся. — Взрослый. Старый даже. Молодого ещё поди поймай. Они шустрые такие… Нет, я и молодых умею, — вдруг взволновался он, что его новая знакомая плохо подумает о его охотничьих навыках.

— Но сейчас не до этого. Да и ни к чему мне молодые. Мы их для детей и больных ловим, а нам, — важно вещал бывалый и взрослый охотник, — и старые хороши. Молодых надо на развод оставлять, особенно — самок.

— Да я про размер, — пояснила Маша.

— Хороший размер, — одобрил Куся, облизываясь.

— Может, тебе жевалку дать? У меня есть, — гнула своё Маша.

— Да успокойся ты, — глухо отозвался кото-мышь из-под собственного крыла. Судя по его движениям и звукам — на грани слышимости, но всё же уловимым, так как он был близко-близко — касался тёплым боком Машиного бедра, — Куся занялся туалетом.