И мир рушится.

Точнее рушится этот эпизод его жизни. Он стирается, словно оборвалась пленка и выключился прожектор. Второе место незнакомо мне. Это отвес горы. На краю я замечаю монстра, зажавшего в лапах Аннабет, хотя для Нико это всего лишь незнакомая девчонка, которая вместо того, чтобы испугаться, размахивает ножом. С ужасом я наблюдаю за тем, как она срывается в пропасть, а Перси – парень, защитивший нас с сестрой – бросается к ней. Это восхищение, жуткое, надрывное биение в груди, на мгновение становится моим нутром. Все в округе – ничто, по сравнению с тем чувством, что обуревает душу Нико. Я чувствую, как с каждым новым ударом по телу расползается чувство трепета и восторга. Ему хочется ринуться вперед, помочь храброму воину с мечом в руке, но ему страшно. И кому не было бы страшно?

Он слышит крик Перси. Как вслед за ним незнакомка срывается вниз под шум раскатистых волн где-то внизу. Застрявший в горле ком обдирает небо непривычной сухостью. Ладони сжаты, подобно ладоням Бьянка. Она напряжена, и я (Нико) сжимаю ее руку, говоря тем самым: «Я с тобой, сестренка».

Сестренка?!

Я не успеваю удивиться или хотя бы продолжить логическую цепочку размышлений: все мое нутро, все мысли занял Нико. Кадры сменяются один за другим. Двери открываются настежь, впуская меня в самую глубь забытых лет ди Анджело. Интересно, чувствует ли он, что я здесь? Миры, целые вселенные, казалось рушатся. Они растворяются в мириадах кружащих созвездий, теплом, вернувшемся ветре и суровом молчании тишины. Как будто здесь и сейчас я не открывала перед собой чужую душу, а просматривала кино, что тонет в немых паузах рекламы.

Следующий эпизод восстает в темных тонах. Вокруг меня темень, по коже дрожь, а в голове одна единственная мысль: «Это неправильно». Мало того, живот будто скручивает от отвращения. Я чувствую то, что чувствовать уже не должна. Можно подумать, что я – это я. А в этой полутемной комнате случилось то, что случалось довольно часто. То, что случалось по обоюдному решению. Я бы вздрогнула, не будь я в чужом воспоминании, и совсем не удивилась бы тому, что в дверь постучится Энди с очередным предложением «продолжить».

Но никто не стучался. А я оставалась в пучине чужих мыслей и поступков. Чужих, но, наверное, не совсем.

Меня (его) словно трусит. Чужой голос вторит о неправильности, а сердце, к моему удивлению, замирает, будто от счастья. Нико несчастен от счастья. Это настолько же абсурдно, насколько и понятно мне. Чувства, что он испытывает, слишком знакомы мне, чтобы удивляться. Ему вдруг захотелось того, что ему никогда не принадлежало.

Прохладный воздух забирается под стеганую куртку. Это не комната. Это густой лес, меж высоких деревьев которого витает запах сырости. Прошедший недавно дождь заставляет ноги утопать в густой, вязкой жиже. Он все бредет, не различая дороги, уставившись на носки своих армейских ботинок, погрязших в земле. Рядом кутаются уже знакомые мне тени. Они обнимают его, словно успокаивают, а ди Анджело превращает их в развеянный по ветру дым. Ему не нужна забота. Ему нужен покой. Он готов буквально выть от боли и непонимания, скопившихся внутри. Ему нужно развеять одну, одну единственную душу, что приносила несчастья так много лет.

Ему шестнадцать. Он едва не погиб от лап Геи. Но семерка жива. Они смогли. Они – герои. Вот только ему плевать на это. Все, что нужно – лишиться души. Отказаться от той боли, от той ненависти, которая так долго копилась в нем.

А затем он оборачивается. Слышит ее смех. И ненависть, будто тлеющий огонь, политый бензином, возносится пламенем в груди. Опять. Опять это приносит боль. Я не могу разобрать лиц, незваных гостей. Вижу лишь фигуры парня и девушки, а затем... затем узнаю смех.

Аннабет.

Аннабет?!

Все меняется. Краски, улица, даже я (Он).Я едва не слепну от яркого, кухонного света знакомых ламп. Сутулая спина. Знакомые волосы, заколотые в хвост. И погром на столах. Некая жидкость прилипла даже к поверхности некогда белого холодильника. Я бы отпрянула. Да я – это не совсем я.

Немного отвращения. Совсем чуть-чуть. Ведь за моими неспешными, неумелыми движениями ему следить скучно и по определению неинтересно. И все же, он остается на месте. Опирается на стену, ухмыляясь и прищуривая глаза в своей привычной, не доверительной манере. Ох, если бы я видела это. В конце концов, дела мои совсем плохи. Я замираю на месте, разглядывая массу в глубокой миске, которая явно не походила на пену. Он не видит моего лица, зато ему знакома эта поза полная неуверенности. Словно он видел это уже когда-то, что, несомненно, очень странно для меня.

– Не вылить же все это? – как-то совсем понуро, говорю я в пустоту.

Ах, если бы в пустоту.

– Не пробовала следовать рецепту?

Надменный голос звучит в моих ушах как-то совсем уж привычно. Вот только прошлая я вздрогнула от неожиданности. Можно сказать, тогда я была еще зеленая относительно всех выходок ди Анджело.

Но хуже моего голоса, наверное, только мое лицо полного непонимания и ужаса. Нико отмечает про себя, что я совершенно бестолковая и, к тому же, глуповатая. Ну, здорово. Не пора ли бы пожалеть о том, что вообще оказалась здесь?

– Я не особый кулинар.

– И поэтому ты вызвалась заменить Аннабет?

Еще один минус в целый список моих недостатков: медвежья помощь. Но вместо того, чтобы оправдаться или сказать что-нибудь веселое, я просто отворачиваюсь от него. Некое замешательство и недопонимание. Я (Нико) мгновенно реагирует, напрягаясь до каждого нерва внутри. Странно ли это? Вряд ли это слово можно употребить к Нико. Он просто замирает, глядя на меня со стороны. Через несколько мгновений звук ударяющейся об покрытие миски ложки становится слишком громким. Говоря откровенно, внутри ди Анджело все вскипает от раздражения (что по нему в тот момент сказать было нельзя).