Вопрос ставит меня в тупик, и я нервно одергиваю край оранжевой, истрепанной футболки.

– Может, так предначертано? – предполагаю я.

– За что?

Еще один вопрос, который звучит слишком обиженно, слишком нервозно.

– Ну, судьба дается не в наказание, – философски ляпаю я.

Она издает тихий, истеричный смешок.

– А что, если мы просто должны умереть? Что, если в конце пути, так или иначе, мы все должны погибнуть? Я думала об этом так часто, что вывела некую систематику – чем больше мы пытаемся избежать поражения, тем ближе становится наш конец.

– Что ты такое говоришь, Аннабет? – ее имя слетает с губ непроизвольно, и я тут же прикусываю язык.

Она оборачивается ко мне, и сердце мое непроизвольно сжимается. Воображала стала совсем худой. Совсем уставшей, выжатой, еле живой. Она будто больна: на лбу выступила испарина, губы покрылись истрескавшимися, искусанными кровоподтеками, белое лицо с кругами под глазами. Вымотана. До предела. Руки лихорадочно теребят края футболки. Я хочу помочь. Хочу забыть с ней все тревоги, как это бывало раньше. И хочу помочь забыть ей.

А затем, я замечаю алую бисеринку, скользнувшую к искусанным губам. Несколько секунд замешательства и я шагаю вперед.

– Аннабет, – я тут же оказываюсь рядом, – у тебя кровь.

Я приподнимаю ее лицо к свету горящей настольной лампы. Всего лишь давление. Ничего серьезного, ведь моя Воображала справлялась и не с таким, верно? Она стряхивает мои руки, стараясь высвободиться.

– Успокойся, – резко бросает Аннабет. – Это всего лишь кровь. Пройдет.

– Запрокинь голову, – упрямо говорю я.

– Пусти.

Такое сжатое, такое грубое, наполненное злобой «пусти». Но из чистого упрямства, я не разжимаю рук. Грозовые глаза мечут молнии, а ее цепкие пальцы впиваются в кожу моих ладоней. Ее ненависть отражается в царапинах на руках, но мне плевать.

– И что дальше, Аннабет? – насмешливо спрашиваю я. – Сбежишь, как обычно? Или скажешь: «все уже давно изменилось»?

– Пусти меня, – сквозь зубы повторяет она.

– И что? Что дальше, Чейз?

Она замирает. Наверное, это в первый раз, когда ее фамилия вылетает из моих уст с таким отвращением. Но я уже не могу остановиться.

– Бежишь от себя, чтобы быть сильнее, чем ты есть на самом деле? Скрываешься? Мы были в Тартаре. И мы выжили. Что тебе еще надо, чтобы доказать: ты – часть меня. Точно так же, как и я – часть тебя. И если этого не могут разрушить боги, ты решила сделать это самостоятельно. Поздравляю, Чейз. Ты как обычно – на высоте!

Я разжимаю пальцы и вглядываюсь в черты лица Воображалы. Сколько ненависти и боли таилось в грозовых, знакомых глазах. Сколько отчаянья и грусти в гримасе разочарования. Но мне плевать. Аннабет перешла черту. Теперь черту перешел и я. Надеюсь, она ударит меня. Накричит и пошлет восвояси. Сделает хоть что-нибудь, что докажет: она небезразлична. Хоть ненависть. Хоть злость.

Но ничего не происходит. Вместо этого она просто смотрит на меня. Сколько проходит драгоценных минут в таком положении – глаза в глаза – сказать сложно. Только никаких проявлений чувств нет. Есть только безразличие и злоба, которую нельзя приписать к эмоциям прошлых чувств.

– Di immortales, Чейз!

Если бы у меня были мозги, я бы не стал делать этого. Если бы у меня было чувство самосохранения, я бы перед тем, как делать это, тысячу раз подумать. Но я уже прижал ее к столу, уже впился в родные, сопротивляющиеся губы, а остальное – не так важно. Кровь скользнула к губам, и вкус поцелуя стал напоминать раскаленный, жидкий металл, сочащийся по губам к горлу. Руки Аннабет причиняли боль, оставляли кровоподтеки и ссадины, а зубы тщетно смыкались на моих губах. Это не останавливало меня. Перехватив ее руки, что пытались искалечить меня, я сковываю их в замок, и наваливаюсь на нее всем телом. Она не может двигаться. Все еще извивается подо мной и злится.

Когда я прекращаю поцелуй, Аннабет рассыпается в проклятиях, шипит и вырывается так, словно это вызывало в ней только отвращение. Она вся горит, будто от лихорадки. На лбу испарина, а кровь окрашивает ее губы в ало-розовый оттенок.

– Ненавижу тебя! Ненавижу! – до хрипоты кричит она. – Ненавижу! Как сильно я ненавижу тебя!

От обиды в уголках ее глаз выступают слезы, и только это охлаждает мой пыл.

– Аннабет, – я перехватываю ее лицо свободно рукой.

– Убери от меня свои руки, убери!

– Я люблю тебя, – заправляя выбившуюся прядь седых волос, говорю я. – Всегда буду.

Она замирает. Кровь стекает от носа к щеке. Стало чуть хуже. Потому я придерживаю ее голову в таком положении, пока кровь не останавливается совершенно. Что ж, теперь она знает о моем секрете. Хотя какой это был секрет? Девушка по-прежнему наблюдает за моими движениями с опаской. И, когда я склоняюсь, чтобы поцеловать ее в лоб, она зажмуривается, а к виску скатывается прозрачная капля.

Все кончено, наверное. Все кончено уже давно.