– Здравствуйте, - проглатываю комок, ставший в горле, хрипло приветствуя своего похитителя.

Губы мужчины сужаются в тонкую полоску.

– Пойдем.

Мы не будем говорить здесь? Чтобы не разбудить малыша?

Послушно поднимаюсь и иду следом. Имеет ли смысл сопротивление? И если имеет, нужно ли оно мне?

Последние пять лет я перестала испытывать желание бороться. Кому нужно упорство, когда любой порыв выходит себе дороже?.. С Калленом закостенелые чувства не пробуждаются. Чувствую себя, как обычно, за исключением того, что к обычному состоянию прибавился страх. Не столько за свою безопасность, сколько за то, что могу больше не увидеть мальчика. Это страшнее всего иного.

Эдвард уверенно шествует впереди, оставляя за собой запах дорого парфюма. Мне кажется, это уже стало частью его естества. Я по аромату могу определить, кто рядом, даже с закрытыми глазами.

Едва за спиной захлопывается дверь спальни, сильная мужская рука хватает меня за локоть, увлекая за своим обладателем. Он будто нарочно идет с нечеловеческой скоростью.

Когда не успеваю, меня встряхивают, буквально волоча по коридору.

При таком способе передвижения невероятно сложно заметить, куда тебя ведут. Я не являюсь исключением.

Понимаю, где нахожусь лишь тогда, когда двустворчатые деревянные двери громко захлопываются, а меня швыряют куда-то в сторону бильярдного стола.

Больно ударяясь о выпирающие ножки данного предмета мебели, возвращаюсь в реальность. Головокружение отпускает.

– Сядь! – громогласный голос мужчины разносится по закрытому помещению. Вздрагиваю, торопливо оглядываясь по сторонам. Благо, хоть одно из кожаных кресел рядом.

Опускаюсь в него, сидя ровно и на самом краюшке. От напряжения ноют разомлевшие ото сна мышцы.

Эдвард затихает. На минуту, может две. Вижу его фигуру у величественных шкафов, устремившихся в высокий, выкрашенный в бордовый цвет потолок.

– Скажи мне, - уже более спокойным тоном, напоминающим тот, которым общается со мной обыкновенно, начинает мужчина. – Сколько ты знаешь языков?

Вопрос ставит в тупик.

Разве ему неизвестно?

– Два… - бормочу, неуверенно перебирая собственные пальцы. В комнате достаточно прохладно, и моя тонкая пижама с коротким рукавом не самый лучший выбор. Хотя кто знал, что с утра придется прогуляться по коридорам?

– Я так понимаю, итальянский и английский в их число не входят? – Эдвард отворачивается от шкафов, упираясь в меня взглядом. Малахиты уже не пылают такой ненавистью, скорее безразличны. Или делают вид, что безразличны…

Вероятнее всего, второе.

– Входят, - недоуменно смотрю на своего похитителя. Не понимаю, о чем мы говорим.

– Обычно люди говорят, что знают язык, когда понимают, что на нем говорят другие. Так?

Напоминает лекцию по лингвистике. Мистер Каллен, вы меня пугаете.

Осторожно киваю.

Мурашки толпами носятся по всему телу, напоминая о том, что теплее за эти пять минут в мрачной комнате не стало. Мысли про горячий душ становятся как нельзя актуальнее. Согревают.

– В таком случае объясни, как я должен озвучивать свои запреты. Может быть, английский изменился? Может быть, ты выработала его новую, улучшенную версию?

За три огромных шага мужчина пересекает все разделяющее нас пространство, застывая прямо передо мной. Его ладони замирают на подлокотниках кресла, заставляя вжаться в жесткую спинку. Не могу оторваться от гипнотизирующего взгляда, как бы этого не желала.

– Эдвард… - хочу сказать что-нибудь ещё. Что-нибудь цельное и значимое. Что-нибудь, что поможет загладить свою вину и объясниться. Но язык, как назло, не слушается.

– «Non siavvicini di notte al bambino». Переведи!

Шумно сглатываю. Перечить не решаюсь.

– Не подходить ночью к ребенку…

– Получается, все верно? – Каллен изображает удивление, отходя от моего кресла. – Надо же, Белла, значит и в итальянском ничего нового?

– Я не нарушала правил, - низко опускаю голову, произнося это.

– Естественно нет, - мужчина усмехается, закладывая руки за спину и меряя шагами помещение. – Я их нарушил.

Выдержав интригующую паузу, Эдвард продолжает:

– Вопреки всем убеждениям я оставил с тобой ребенка. Позволил тебе остаться с ним. Ну не прекрасное ли подтверждение это того, что жизнь людей ничему не учит?

Мужчина смеется. Но смех выходит скованным и жестким. Как будто по наждачной бумаге.

Почти до крови прикусываю губу.

– Я пыталась уговорить его, - шепчу, уверенная, что меня слышат.