Кухню они обсуждали особенно долго. Агент предложил два варианта жилья — для одинокого мужчины, с маленькой кухней, на которой места было втрое больше, чем в индивидуальных ячейках на общественных кухнях в жилых кварталах, и семейный вариант, где кухню увеличили за счет гостиной.

Рихард долго сомневался, так извелся, что три дня не мог есть, спать и работать. И в конце концов выбрал большую кухню. Семьи у него не было и даже готовить он не умел, но фантазия о том, что он сможет научиться и не выбирать очередную доставку или палатку с едой навынос — эта фантазия была чем-то из мира деревянных полов и кремовой штукатурки. И Рихард не смог от нее отказаться.

Этот дом он давно считал своим и даже чувствовал с ним физически ощутимую связь — словно он долго блуждал в сырой темноте, а потом наконец-то увидел приоткрытую дверь. Дойти, дотянуться, оставить позади темноту, сырость — работу, прилипшее к лицу выражение вежливого интереса, от которого ломило челюсти, пациентов и все их выходки, коллег, все удачные проекты и неудачные тоже… да, сырость. Только сырость и темноту.

Рихарда не пугала мысль о приближающейся старости. Он регулярно ходил на осмотры, принимал самые дорогие витаминные комплексы, проходил пятнадцать пролетов пешком прежде чем зайти в лифт. Даже пил выводящие составы для нейтрализации эйфоринов и концентратов, которые он постоянно курил.

Рихард будет жить долго, да, он проживет долгую жизнь. Там, в Среднем Эддаберге наверняка лучше больницы и лекарства, лучше еда и чище воздух. Больше кухни и окна.

Нужно только дотянуться. Дождаться этого проклятого выпуска, сдать последний отчет и забыть о Младшем Эддаберге.

Рихард потянулся, разминая затекшие плечи. Удивительно, но тело упорно требовало движения — а может, хотело вернуться в офисное кресло, на котором нужно держать спину прямо, а подбородок — приподнятым.

Не хотело отдыхать — почему?

Словно нужно куда-то бежать, что-то исправлять, потому что вот-вот все разлетится на куски. Все разлетится, щелчки на табло станут чаще, и крутиться оно будет в обратную сторону. Что-то крадется, готовится к прыжку, тянет энергию, присосавшись к генераторам и поблескивает синим в темноте — что за странные фантазии?

Что-то готовится. И чему-то нужно помешать забрать…

Думать о том, как нечто нарушит его безупречные планы, было невыносимо. Эти мысли свербели, зудели и ворочались зарождающейся головной болью.

Думать о своих безупречных планах, доме и жизни в Среднем Эддаберге было упоительно. И думать, сколько он сделал для того, чтобы сейчас бояться это потерять — это было еще лучше.

Программа была готова. Большая, сложная, Рихард ею очень гордился. Все выпуски были распланированы на неделю. Ради своего последнего выпуска он даже решился поделиться авторским методом — «исповедальней». Ни один центр до «Сада» не применял такой вид терапии, хотя попытки эксплуатировать религиозные атавизмы конечно были и до него.

Этой частью грядущей программы Рихард особенно гордился. У него была потрясающая история для потрясающей Анни, которой осталось совсем немного постараться и получить свою индульгенцию.

У Анни была темная история, но уходить и полагается с эффектным затемнением, кому как не Рихарду об этом знать.

Он никому не позволял заходить в башню много лет. Только пациентам и проверяющим. Рихард берег свой метод от чужих глаз и яркого света. Такими вещами не делятся, а пристальное внимание убивает всякую тайну. Он бы просто не смог снова заставить людей поверить, раскрыться, даже с таблетками и отдушками в ароматизаторах, если бы все узнали, как именно расположены в башне драпировки, пощупали темное дерево исповедальной кабинки.

Посмотрели на ритуал со стороны.

Но теперь Рихарду больше нечего беречь — в его жизни отныне не будет ни башен, ни чужих секретов. Пусть другие выслушивают про эротические фантазии и мелкие грешки, а он — теперь-то почему бы и нет — с удовольствием научит это делать.

Он хотел бы помочь Анни снять этот эфир, но они решили, что будет лучше, если она останется одна. Рихард заказал несколько новых ламп и камер, остальное Анни сделает сама.

Его всегда удивляло, насколько легко достичь популярности на живых эфирах. Можно смоделировать любую реальность, можно снять электронный слепок человека, создать его аватар, повторяющий мимику и жесты, но стоит кому-то выйти в живой эфир, показать собственное лицо и сделать что-то по-настоящему — рейтинги и очки симпатий росли так быстро, что не выдержало бы ни одно табло.

Кто придумал, что курить крепкий табак и пить крепкий алкоголь — хорошая идея? Все вкусы слились в кисловато-терпкую горечь. Но даже горечь казалась восхитительной.

Анни снимет свою историю в виде исповеди. В башне. Только она и камеры, которыми он, конечно, будет управлять сам, не сможет же Анни сама выбирать ракурсы.

Это будет эфир для второго дня выпускных программ, для первого лучше что-то более традиционное. Но в первый день нужно порепетировать. Проверить связь, посмотреть, насколько Анни убедительно смотрится в кадре.