Марш не выдержала и расхохоталась. Она редко позволяла себе такие выходки, находя их слишком драматическими и манерными, но сейчас, казалось, только это и может принести облегчение.

Последний раз, пожалуй, когда увидела, как Леопольд собирает вещи. Он ее такой и запомнил, конечно же. С тех пор она и не срывалась, но сегодня-то был особенный день.

Может быть, последний.

Хотелось странного. Хотелось спуститься, купить в палатке кремовое пирожное и съесть его, растирая крем по лицу и рукавам. Хотелось зайти в душевую кабинку, включить ледяную воду и лежать на полу, дышать ей, пока легкие не начнет сводить, а все идиотские мысли не уйдут в слив.

А может, стоило написать письмо. Например, Леопольду. Он закрыл все контакты, его профиль все эти годы оставался приватным, но может, он однажды прочитает и тогда их прощание состоится. Что бы она сказала ему? «Мне осталось жить полтора часа, я что-то сделала не так, но уже не пойму, что именно?»

«И пусть памяти обо мне не останется даже в чужих снах?»

Чушь какая. И пирожные, и сны, и вода — все чушь, но ужасно, ужасно смешная, чу-у-ушь!

Она не отказывала себе — смеялась, позволяя легким выталкивать все обрывки слов, которые она не могла сказать, мыслей, которые не могла подумать. Поступков, которые не могла совершить.

Что-то теплое ползло по щеке из-под повязки. Наверняка кровь. Это было очень плохо, потому что мир начал расплываться, повязка явно потеряла контакт. Сможет она сама его вернуть или придется идти в санблок?

Какая разница. Она даже рада была этой боли.

Она ее, в конце концов, заслужила, и еще заслужит. Обязательно заслужит, если кто-то думает, что знает, какая она дрянь, то ей есть что сказать всем этим людям!

Но как же.

Как же не хотелось, чтобы завтрашний день наступал.

Марш перестала смеяться и провела по щеке кончиками пальцев. Они остались чистыми. Значит, она все-таки плакала.

Зато идти никуда не надо.

— Аве Аби, — хрипло сказала она. — Най-ди мне… най-ди…

Стук зубов дробил все слова на короткие слоги. Холодно.

Она осеклась. Кого найти? Кто ей мог помочь? Мать? Марш с ней не общалась. Мама могла думать что угодно, но что ей было делать с тем видением, как быть с мыслью, что она может забыться, что рядом может оказаться бьющееся окно или еще какая-нибудь дрянь? Нет уж. Если они выяснили на том сеансе, что от нее одни беды, если она окончательно убедилась, что ее нельзя подпускать к людям — то пусть все остается так.

В конце концов, мама часто об этом говорила.

Но ей нужен был хоть кто-то.

Хоть кто-нибудь.

Что если пойти к Бесси? Мысль была совершенно дурацкая, но девочка совсем не притворялась. В ней что-то было от старого веера и фарфоровой черепашки, настоящее, ощутимое и тяжелое.

Исцеляющее? Нет, этого было мало. Недостаточно даже для облегчения. И ее чай, шоколад и картинки на стенах Марш точно не помогут.

Картинки на стенах. Кто бы мог подумать, что она тоже любит настоящие вещи.

Марш жалела, что впутала в это Бесси. Но ей-то уж точно ничего не угрожало — в конце концов, если кто-то и выяснит, что это она пронесла паучков в «Сад», ее не смогут даже оштрафовать. Она не понимала, что делает, она больна.

Марш тоже была больна, но ей это никаких преференций никогда не давало. Одни беды.

Холодно. Хо-лод-но. А манжета не сжималась — от этого холода у Леопольда лекарства не было, или он его не дал.

А если попросить найти Леопольда?

Иногда Марш его искала. Сначала постоянно, потом все реже.

Знал ли он о ее эфире? А если бы знал — ушел бы?

Нет, он не принял бы такой жертвы. О чем она вообще тогда думала?

Марш хорошо помнила, о чем.

Помнила, как пришла в себя в подвальном медотсеке, как мутило от препаратов, повышающих гемоглобин, и как после слов Гершелла взвилось секундное теплое счастье — все-таки ничего не было. Она никого не обидела, не покалечила — только себя, а себя ей не было жалко.

И если бы Гершелл не продолжил говорить, она может, была бы счастлива на несколько секунд дольше. Но он продолжил. Сказал, что Леопольд взял на себя вину за произошедшее. Что он признался, что использовал неутвержденные и неодобренные техники, практически ставил над пациенткой — отупелая мысль: «пациентка — это я» — эксперименты.

Марш потом нашла в себе силы посмотреть то интервью. У Леопольда был незнакомый аватар, почему-то совершенно злодейского вида, даже в белом халате, который оставалось только кровью забрызгать. Она сначала не поняла, зачем, но потом-то. Потом-то поняла.

Он выгораживал Гершелла. Говорил, что делал все втайне от персонала и он один, только он несет ответственность за то, что случилось.

Рихард еще говорил, что Леопольд действительно не считал себя вправе продолжать практику, после того как из-за его неосторожности чуть не погибла пациентка.