Этот куст он особенно не любил.

— Лоницера. Его посадил мой друг, который любил сажать цветы.

— А сейчас он где?

Рихард пожал плечами. Он называл Леопольда другом, чтобы девочке было понятнее — такие, как она не умели мыслить полутонами. Коллега, приятель, хороший человек — слишком сложные слова.

— Хотел помочь одной… особе. Но он, между нами, не очень хорошо умел помогать. И выбирать кому помогать.

Бесси не ответила. Она явно не умела концентрироваться, но это было даже мило. Рихарду нравилось явное, искреннее удовольствие с которым она гуляла по оранжерее. Для него здесь ничего нового не было — черные постаменты, белые дорожки, стеклянный купол с подсветкой и ультрафиолетом, да модифицированная зелень на постаментах. Три десятка видов цветов, зелень и овощи, которые легко выращивать — в основном для съемок. Вряд ли кто-то из пациентов знал, зачем нужны анютины глазки.

— Ты бы, наверное, сказала, что он был плохим человеком, — усмехнулся Рихард, зная, что Бесси его не слышит. После разговора с карабинером почему-то хотелось говорить правду. — У него под конец совсем не осталось рейтинга, но он просто был дурак.

Он сел на пустой постамент рядом с грядкой, засаженной майораном. Майоран пах куда слабее цветов, и это было славно — голова все еще болела.

Рихард слышал, как Бесси что-то бормочет, спрашивая у Аби названия цветов. Видел, как она хмурится, трогает лепестки кончиком пальца и не пытается ничего сорвать. Это было немного странно, обычно девушки, попав сюда в первый раз, обрывали цветы едва ли не налысо — знали, что они быстро растут.

И он неожиданно обнаружил, что ему даже не нужно докуривать концентрат.

— Она вообще-то ни в чем не была виновата, — неожиданно признался он белым цветам на пальто Бесси. — Если бы Леопольд дал ей пройти программу — ничего бы не случилось. Но он вбил себе в голову, что ее проблемы можно решить. Хотя я много раз говорил, что мы здесь занимаемся совершенно…

Он осекся. Бесси позвала Аби, и сейчас он стоял рядом с ней, показывая цветок чубушника между разведенным большим и указательным пальцами. Бесси сравнивала его с жасмином на кусте и сосредоточенно хмурилась.

Рихард не помнил, когда последний раз видел Аби. У его помощника, конечно, была масса визуальных модификаций, он бы ни за что не оставил его таким растрепанным обормотом, но все равно — зачем его звать?

Интересно, понимает ли Бесси, что именно Аби начисляет рейтинг? И что, она обижается, когда он ее штрафует?

— Совершенно другими вещами, — задумчиво закончил он. — Между прочим, это меня в той истории выставили злодеем, с моим-то рейтингом за хорошие поступки, а? Я до сих пор не знаю, как надо было.

Он поднял взгляд к потолку. Там нет Бесси, ее пальто и рисующегося перед девчонкой Аби в социальной модификации, которого она не смогла научить даже натуралистично проявлять эмоции. Только пластик, подсвеченный разноцветными лампами, и темнеющее небо за ним.

— Леопольд вбил себе в голову, что девчонке нужно поговорить с матерью. Я ведь ему объяснял, что мать не собирается с ней разговаривать, и что так дела не делаются. Хотел давать ей таблетки — пожалуйста, она с таблетками хотя бы рот меньше раскрывала. Я даже лоботомию предлагал, с ее-то характером ему бы премию точно выписали…

Разноцветное стекло у него над головой сияло лиловым и золотым.

— Подумай, что я должен был делать? Он убедил-таки ее мать предоставить ограниченный доступ к ее профилю, смоделировал на его основе аватар — идея-то хорошая, мы теперь так делаем. Только у Арто и без таблеток каша была в голове…

— А? — встрепенулась Бесси. — Что-что?

— Я сказал — здесь очень красивая крыша, — усмехнулся Рихард.

Вообще-то она могла переспросить у Аби, и он бы ей повторил, но он был уверен, что она не станет этого делать.

Вообще-то Аби мог и кому-нибудь другому это повторить.

Не стоило говорить вслух, что было дальше. Пусть это остается на записях с разбитых молотком чипов.

Леопольд привел ее в общую гостиную, потому что там было много места. Рихард посмотрел записи с внешних камер — взгляд у Марш был полностью отсутствующий, словно она добавила к таблеткам эйфоринов. Леопольд вел ее под руку, но Рихарду казалось, что если она упадет — он не сможет ее удержать.

Эта мысль пришла, когда он впервые смотрел ту запись, и Рихард не отказал себе в удовольствии на несколько секунд сосредоточиться на ее восхитительной ироничности.

Рихард не знал точно, да и не хотел знать, что именно видела Марш Арто в том конвенте. У него от чужой боли ухудшался аппетит и падала работоспособность. Знал, что она сидела спокойно, бормоча слова, которых он и не пытался расслышать, а потом бросилась к окну.

Он так и не понял, специально она его разбила или споткнулась и упала, но до сих пор зажигал лампочки на алтарях всех богов, в которых не верил, в благодарность за то, что Леопольд позвонил ему, а не кому-то из врачей или администрации.