Далеко от берега во тьме сиял иллюминацией круизный лайнер: то ли удаляющийся, то ли приближающийся. Бухал прибой. Шелестели шевелюры пальм под бризом.

– Может быть, пойдем ко мне в отель?
– спросила Алисия, когда они одетые сидели на песке и курили.

– Знаешь, Алисия, я, кажется, отсюда уеду.

– В Нью-Йорк?

– Нет.

– А-а, в кругосветное плавание?

– В Россию.

– Что?! Да ты с ума сошёл, Джон. Там же этот, как его... ГУЛАГ, кажется... И потом снега, метели. Медведи, наконец.

– А ты знаешь, что говорят русские про твою Бразилию?

– Что?
– Алисия заранее прищурила глаза, ожидая какую-нибудь гадость.

– Что Бразилия - это страна, где много диких обезьян. Это я один русский фильм смотрел...

Алисия долго хохотала, так что стала икать.

– - Кто им сказал такую глупость?

– Тот же, кто сказал тебе про Россию.

– Когда же ты уезжаешь?

– Я еще не решил. Но как решу - сообщу тебе первой.

– Ну так что, останемся здесь или пойдем в отель?
– Алисия томно потянулась.

– Нет, пожалуй, пойду в свой ковчег.

– Хочешь, чтобы я пошла к тебе?

– Не подумай, что я ищу отговорки, но у меня там мальчик спит.

– Какой мальчик?

– Брат Аниту. Мы с ним сегодня по городу гуляли и все такое...
– Джон бросил окурок. Волна слизнула его длинным языком и уволокла в прибой.
– Тебя проводить?

– Зачем?
– усмехнулась синьора Ферэрра.
– Я так разохотилась, что мне сейчас никто не страшен... А вот и провожатый!
– вскричала она.
– Мониту! Эй! Иди сюда!

Из воды, зажав под мышкой разукрашенный борд, вышел местный Пушкин (опять руссизм, подумал Джон, всё, всё зовет меня туда), курчавый, смуглый, молодой, сложен как олимпиец. И гениален, черт побери!

– Вот с кем я встречу зарю, - бесстыдно сказала синьора Ферэрра и повисла на руке поэта-сёрфингиста.
– Не так ли, Мониту?

– Си, синьора,- кивнул мокрой кудлатой головой олимпиец.

– Как вы плаваете в темноте?
– обратился Джон к Мониту только для того, чтобы замять эту бордельную ситуацию.

– Плавает merde*, а я катаюсь, - ответил Мониту. [*дерьмо (фр.)]

– Извините, я неправильно выразился. Как вы катаетесь в темноте?

– Море светится, - лаконично ответил поэт.

Алисия Ферэрра потянула за руку молодого человека в сторону отеля. Они пошли по пляжу встречать зарю у нее на лоджии, а он пошел к причалу, где стояла его яхта.

Сторож причала, малый из местных (то ли 30-ти, то ли 60-ти лет - белому очень трудно определить возраст аборигена, когда тот одет), приветствовал Кейна со всем радушием человека под хорошим алкогольным кайфом. Утопал он в скрипучем плетеном кресле, а рядом с ним на табуретке стоял лоток со льдом, набитый жестянками с круговой надписью "Пабст". Кейн подумал, кто это такой расщедрился и так по-царски угостил мужика. Потому что у самого этого типа никогда не было денег на выпивку. Но тем не менее он всегда был навеселе.

– Янки, угостись!
– сказал мужик, вытягивая из охладителя полную жестянку.

"Что-то новенькое в его репертуаре", -- подумал Джон. Обычно мужик говорил совсем противоположное: "Янки, угости". И его угощали. Но никогда так щедро, как сегодня. У него было никак не меньше ящика пива.

Джон Кейн провел ребром ладони по кадыку, показывая, что сыт и пьян по горло. Сторож не обиделся. Ему же больше достанется. С легким пшиком открыл очередную банку, сделал хороший глоток и, вытянув шею, удовлетворенно рыгнул.