— Но ты всё равно не можешь быть везде в одно и то же время? — спросила Юнха слегка недовольно.

Мун улыбнулся, прекрасно понимая, что она не просто так его расспрашивает. Пытается узнать что-то, чтобы подтвердить или опровергнуть свои догадки.

— Повезло, что мне и не требуется, — ответил он.

Чиён даже не предлагала, просто сказала, что пока Юнха будет жить у неё. День, два — неделю. Как дело пойдёт.

Они заехали в мансарду за вещами, и Юнха колебалась только насчёт одного: взять нож для шинковки с собой или спрятать где-нибудь в мансарде?

Наконец, оставила его лежать в сумке, а дома у Чиён, когда никто не видел, положила на кухне в ящик, в который, как ей казалось, заглядывали нечасто.

Она сама не объяснила бы, что ею двигало.

Нож был воспоминанием о временах, когда мама была рядом. Когда ей хватало сил готовить для дочери. И рассказывать в это время волшебные сказки.

Ночью Юнха проснулась в слезах и разбудила Чиён. Подруга сонно подкатилась к ней, прижала к себе и что-то шептала, пока Юнха снова не начала засыпать.

Она не вспомнила на утро, сон то уже был или в самом деле она в полудрёме что-то сказала Чиён. Что-то про тех, кто связаны нитями и обязательно встретятся. Про прошлое, что прилипает сырыми комьями грязи, и иногда нужно дать ему засохнуть, потерять цепкость и липкость, и тогда избавиться от него будет проще.

И что-то про Ким Санъмина. Но здесь Юнха даже суть мысли вспомнить уже не смогла.

В четверг Юнха спала долго; и Чиён, и её родители давно ушли на работу, Чиун отправился на занятия, и Юнха проснулась в пустой квартире.

Но даже когда никого из семьи Чиён не было дома, он не становился холоднее и темнее. Тогда как мансарда, в которой Юнха не то чтобы жила, а скорее временно существовала, была холодной всегда.

Приготовив поздний завтрак и поев, Юнха снова открыла ящик и посмотрела на нож. Да, здесь ему будет лучшего всего, уверилась она. Он хранит тёплые воспоминания и теперь снова оказался в тепле. Пусть так и будет.

Мысль о том, что она что-то наболтала ночью, слегка тревожила. Не говорить о безнадёжной влюблённости Чиён было их негласным уговором. Они продержались восемь лет, а тут… Может быть, Чиён просто ничего не запомнила?

Или Юнха всё приснилось?

Спрашивать у Чиён об этом было страшновато.

Промотавшись ещё час по дому, Юнха поняла, что хочет вернуться в офис «Доходных домов Чонъчжин». Так вот это и значит — любить свою работу?

Она сама себя рассмешила.

Горе не исчезло и не утихло — было слишком рано для этого. Но снова улыбаться оказалось приятно.

Офис был пуст и тих. Юнха спросила у несгораемых шкафов:

— Скучали по мне?

Они ответили согласно тихим шорохом.

В этот раз появление Муна — под конец рабочего дня, разумеется — она прекрасно расслышала, даже копаясь в очередной шуршащей бумагами коробке.

В комнату он заглянул с недовольным выражением на лице: явно считал, что Юнха не стоило сегодня работать, но только проворчал:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, начальник Ок, — ответила она.

— Не называй меня так больше! — крикнул он, уже скрывшись в соседней комнате.

Она только усмехнулась.

И продолжала разбирать шкафы, пока не почувствовала наконец усталость.

Только тогда Юнха взглянула на часы: рабочий день давно закончился. Но, удивительно, Мун был всё ещё в офисе, раньше он никогда не оставался здесь сверхурочно.

Потянувшись, чтобы немного сбросить усталость, она вернулась в комнату со столами, достала из шкафа со стеклянными дверцами папку, которую не перепутала бы с другими уже никогда, и раскрыла её ровно там, где прятался «список на выселение».

Мун, оторвавшись от смартфона, наблюдал за её действиями с любопытством.

Юнха положила список перед ним на стол.

— Не нужен больше? — поинтересовался Мун.

— У меня давно есть копия.

— Точно, — согласился он, снова утыкаясь в смартфон. — Ну, мне он тоже не нужен, я и так всех помню. Пожалуй, положи его обратно. Он мне там не мешает.

Юнха послушалась.

— Кто его написал? — спросила она, убирая папку в шкаф. — Почерк не твой.

— Попросил соседку.

— Я думала, она тебя не любит.

— Да кто ж любит своего домовладельца? — удивился Мун. — Но двери она передо мной не захлопывает.